Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович
Как здания в северной столице были отделаны превосходным уральским камнем, так и внешнее украшение было характерно для системы формирования нации. Петербургский фасад стал прекрасен, но столь же поверхностен для огромной России, как и запланированная им система западного образования. Фальконе воздвиг свой памятник Петру, и этот одинокий всадник стал, по существу, символом подвижничества в вестернизации России.
Чтобы укрепить близость дворянства к трону, Екатерина санкционирует Указ о вольностях дворянства как дань благодарного самодержавия. Но этот Указ определил роковой отрыв наиболее прозападного слоя от творческого и государственного дела. Дослужившись до первого офицерского чина, дворянин уходил в отставку, посвящая себя охоте, общению, нередко литературному труду. Ни один уволившийся офицер не создал из своего имения (большого или малого) примерную западную ферму. Наоборот, в следующих поколениях многие «дворянские гнезда» были разорены. Обломов — не типаж русской народной жизни, это типичный образ прозападного (по воспитанию) дворянства, не нашедшего себя в общественной жизни и не считавшего материальную сферу достойной приложения сил.
Опора Запада в России
В России система образования обеспечила самый большой плацдарм для Запада. Она дала прозападный сегмент населения — интеллигенцию. Именно из интеллигенции вышли декабристы, Герцен, народники, социал-революционеры, социал-демократы, коммунисты. При этом важно отметить, что образование в России было (и есть), прежде всего процессом изучения Запада и его отражения в России и главным средством приближения основной массы населения к нормам западного образа жизни.
Как писал В. В. Зеньковский, «то, что выступило в истории западноевропейской культуры как «дух Просвещения» и что обнимает очень сложную «новую» психологию западноевропейского человечества, куда входит и рационализм и сентиментализм, свободолюбие и культ революции, искание «естественной» и «разумной» религии и религиозное бунтарство, широкий гуманизм и откровенный эгоцентризм, — все это слагалось в законченную систему, отмеченную верой в человека, в прогресс, в возможность перестройки жизни на разумных началах, все это антиисторично, предпочитает эволюции революцию, всегда приковано к земле и овеяно в то хсе время творческим оптимизмом… Этот «дух Просвещения» нельзя оторвать от всей технической культуры Запада, и русские люди уже в XVIII в. пленялись именно этой стороной Запада» [33].
При Екатерине II в России начал формироваться слой интеллигенции, которая реализует функцию связи России с Западом. С самого зарождения этот слой не вписывался в государственную структуру страны, но был страстно предан идее соединения своей страны с очевидно передовым Западом. Отныне эта традиция станет важнейшей чертой развития России. Отчуждение интеллигентов от государственной службы является причиной постоянного революционизирования общества. Такие деятели русской культуры, как А. Радищев, Н. Новиков и Г. Сковорода, были прежде всего революционерами, т. е. сторонниками ускорения процесса аккомодации России к Западу. Интересно, что российские столицы — Москва и Петербург — по отношению к Западу постепенно превращались в своего рода антагонистов. Петербург периода Екатерины II стал в некотором смысле центром вольтерьянского космополитизма, а Москва все отчетливее превращалась в оплот национального чувства, в автохтонную столицу восточного славянства.
Но тяга к высокому дала великую дворянскую культуру и в то же время бесстрашных «исправителей» человечества: декабристов, А.И. Герцена, М.А. Бакунина, П.А. Кропоткина, П.Л. Лаврова, Г.В. Плеханова, В.И. Ленина.
В России благородное дворянское ничегонеделание продлилось до Первой мировой войны, диктуя русскому обществу доминирующий стиль поведения, способ мышления, идеалы и ку-: миров. Даже старообрядческое промышленное сословие, не говоря уже о купцах и разночинцах, прониклось «высокой» идеей, согласно которой делать стоит только высокое. Во многом этим объясняются и черты российской бюрократии — диковинная профанация служения, непотизм и ничегонеделание, окрашенные в благородные идеалы.
Дворяне до 1917 г. господствовали в тех сферах, где на Западе их уже не было, — в системе образования, в гимназиях и университетах. По словам Г.П. Федотова, великой бедой России было то, что дворянин приносил с собой лень как наследственную привилегию. В результате и сосед-разночинец «разлагался в школе, потому что семья его была, в сущности, ей (этой школе, где учили по западным учебникам. — А.У.) враждебна, не понимала ее смысла, могла пороть лентяя за единицы, но не могла приучить его к умственному труду… Дворянское презрение к черному труду русский интеллигент умел привить даже людям, которые не успели еще отмыть своих трудовых рук… Еще более опасным, чем презрение к черному труду, было презрение к хозяйству. Против социалистической критики в русском сознании не нашлось ни одной нравственной или бытовой реакции в защиту свободного хозяйства… Когда поэт Блок хотел с максимальной силой воплотить идею зла в старой России, он не мог найти для этого лучшего образа, чем лавочник его страшного «Грешить бесстыдно» [108]. Как могла Россия при таких господствовавших в ее обществе взглядах догнать Запад, где именно «лавочник» определял общественную систему, моральный кодекс, социальный компромисс, систему воспитания и тип патриотизма?
Отдельной страницей взаимодействия Запада и России стало масонство — своеобразная светская религия. Первый масон, шотландский кондотьер Джеймс Кейт, прибыл с Запада в 1728 г. Будучи военным губернатором Украины, Кейт в 40-х гг. XVIII в. возглавил первую русскую масонскую ложу. (Большим поклонником масонов был император Петр III, успевший за свое короткое правление построить для масонов Петербурга специальное здание.) Масонство способствовало вестернизации самого богатого слоя русского общества — аристократии, в частности, англофилов Воронцовых, Елагиных, Гагариных. В 1728–1917 гг. масонство служило сближению западной и русской аристократии, созданию у них чувства общности, космополитизации русской элиты. Растущее взаимопонимание российской и западной элит камуфлировало различие духовной жизни и базовых ценностей России и Запада, существенное различие менталитета населения двух регионов. В то же время «коллективные поиски истины» масонов как бы подчеркивали, что под одним небом живут два народа, думающих и чувствующих по-разному: русская прозападная аристократия и далекий от Запада простой люд. Масонство объективно укрепляло солидарность верхов и одновременно все больше уводило их от основной массы народа.
Хотя процесс вестернизации осуществлялся в дворянском авангарде России XVIII в. по нарастающей, высокие общественно-политические идеи, звучавшие внушительно в Петербурге, почти теряли смысл, достигая (в виде указов) российской провинции. Практически не ощутимой для провинции была деятельность Российской академии наук. В рудиментарном состоянии находилась система высшего образования. В огромной стране так и не возникли свои Оксфорд и Сорбонна (подлинно европейского уровня российские университеты достигли лишь в XIX в). Три балтийские провинции, где господствовало германское влияние, продолжали оставаться главным каналом сообщения между Россией и Западом.
Но при Екатерине II прозападная часть общества была все же значительно укреплена; духовная жизнь страны перешла из монастырей в города, в формирующееся общество. Показательно, что именно Екатерина закрыла множество монастырей — центров своеобразного сопротивления, с глухим ропотом воспринимавших новую реальность, противоположную верованиям, духу, обрядам народа. Энергичные попытки Екатерины II перестроить «русский дом» натолкнулись на своеобразие русской действительности, что не позволило стране легко и свободно войти в западный мир.
Два народа в одном возникают в России. Это особенно ярко проявилось при попытке императрицы созвать в 1766–1767 гг. земский собор, замышляемый как первый российский парламент, который должен был состоять из 564 депутатов. Но два первых сословия отказались сидеть рядом с крестьянским сословием. Дворяне, творцы культуры, созвучной с западноевропейской, создали то жесткое общественное разделение, которое взорвалось через полтора века — в 1917–1918 гг.
