Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович
При этом многие забыли, что в западной экономической теории идеология свободного рынка периодически сменялась идеологией государственного вмешательства. Так, в 60—70-е гг. на Западе превалировал тезис об умеренно регулируемой экономике. Но во времена президента Р. Рейгана на первый план вышли идеи «освобождения» рынка от опеки, и Чикагская школа стала авангардом западной экономической мысли. Российская интеллигенция, как и 100 лет назад, когда она, стремясь не отстать от Запада, первой в мире перевела «Капитал» Маркса, первой же уверовала в созданную для западного мира теорию высвобождения рыночных сил. Но именно эта теория не годилась для России — страны монопольных производителей, экономике которой требуются дисциплина, контролируемое взаимодействие и порядок, а не раскрепощение ради менеджеристских чудес чемпионов свободной конкуренции; страны с совершенно отличной от западной трудовой культурой, глубинно коллективистской страны, которой чужды призыв копить и бороться за качество, индивидуализм, где основными производителями были мобилизованные поколение назад крестьяне и их дети.
Удивительной оказалась вера коммунистических вождей в способности буржуазной экономической науки. Партийный пролетарский прозелитизм трансформировался номенклатурным поколением в свою противоположность. Даже лучшие, образованные, те, кто имел идеалы, любил свою страну и желал ее обновления, слишком усердно поверили в догму, противоположную тем, что излагались в собственных лекционных курсах.
Англосаксонский мир отошел от свободного рынка в 30-е гг., прочий мир никогда не знал экономического развития на его основе. И западный мир не питает иллюзий относительно свободного рынка. Например, по словам известного филантропа Дж. Сороса, дисциплина рынков свободной торговли может быть такой же тиранической, как фашизм и коммунизм.
Однако российская интеллигенция не сомневалась. Интеллектуальные лидеры объясняли стране (совсем не той, что в 1917 г., в своей массе гораздо более образованной и восприимчивой) материальные успехи одних стран и очевидные неудачи других исключительно достоинствами свободного рынка.
При этом доморощенные пересказы созданных для специфических условий макроэкономических постулатов, принадлежащих последним Нобелевским лауреатам (разумеется, американцам; разумеется, рыночникам), заменили самоосмысление и собственный упорный, планомерный труд. Российские экономисты, проповедовавшие идеалы свободного рынка в своих многочисленных публикациях, конечно, не могли «внедрить» трудовую аскезу своей многомиллионной «пастве», зачитывавшейся их статьями. Это объясняется рядом причин: субъективной — не было прозелитической революционно-религиозной внутренней убежденности, ее заменял скепсис, набор средней убедительности логических канонов; объективной — коллективистское сознание отвергало курс на приоритет самореализации индивида, противилось появлению полюсов богатства и бедности. Но советская экономическая наука, призванная номенклатурой, не учитывая этих факторов, повела народ к переменам (как к еще одному традиционному испытанию) в сюрреалистической обстановке 1998–1991 гг., когда все прежде невозможное стало казаться возможным, достигаемым за несколько месяцев, за 500 дней, до ближайшей осени.
Российская интеллигенция бросилась в новый социальный эксперимент с не меньшей страстью, чем революционеры 1905 и 1917 гг., подавив в себе свое главное родовое качество — разумное сомнение и не испытывая исконной, не требующей деклараций, органичной любви к своему Отечеству, которая не позволяет делать его объектом эксперимента, не исключающего опасные последствия. Среди нашей интеллигенции появились те, кто непривычно для образованного человека стал называть свою страну «этой» страной, что стало символом отстраненности от проблем, хотя «эта наша» страна дана нам в тот миг вечности, на который простирается наша жизнь.
Это общественное чувство, которое на современном языке может быть определено как гражданская идентичность или ощущение принадлежности своей стране, называют патриотизмом. Сегодня в условиях плюрализма идентичностей можно ощутить себя членом семьи, профессиональной группы, класса, жителем региона» но связать все это воедино может лишь гражданская идентичность, на уровне чувств предстающая как патриотизм. «Помимо прочего, патриотизм, — писал Г. Бокль, — служит борьбе с суеверием: чем более мы преданы нашей стране, тем менее мы преданы нашей секте» [17]. Строго говоря, патриотизм — это не более чем чувство коллективной ответственности.
Многие представители российской интеллигенции видят в патриотизме реликт патриархального общества, забывая (или не зная) проявления национальных чувств и патриотизма французов, верность англичан своей стране, стойкую направленность сознания немцев на защиту национальных интересов, испанскую гордость, повсеместную итальянскую солидарность и особенно американский опыт. Всюду в мире как непреложное условие жизнедеятельности существует общественное проявление любви к стране своего языка, неба, хлеба и детства. Российская интеллигенция всегда соединяла в себе два начала — знание Запада и любовь к Отечеству, но теперь нередко отсутствует и то, и другое. И если незнание простительно, то ослабление (тем более отсутствие) второго элемента говорит о кризисе российской интеллигенции. Следует помнить, что идеи социальной справедливости и патриотизма никогда не теряли и никогда не потеряют своего значения для «молчаливого большинства» в нашей стране. Если российская интеллигенция предаст эти идеи, она потеряет традиционно привилегированное положение в национальной жизни.
Нежелание жить в изоляции
Отношение к Западу в горбачевский период приняло едва ли не религиозный характер. Запад стал предметом обожания, символом «нормальной» жизни. Преувеличенно восторженное отношение к Западу во лшогом объясняется тем, что население не знало Запада — и даже в эпоху перестройки сохранялись условия изоляции. В результате пропаганды западного образа жизни, имевшей необычный успех, склонные к идеализму и манихейству русские охотно согласились на переворачивание прежних схем — на отношение к Западу как к воплощенному добру, а к самим себе как к воплощенному злу. Была создана новая теоретическая конструкция: вместо термина «Запад» стал использоваться эвфемизм «мировая цивилизация», «цивилизованность»; западный путь развития становился не самоцелью, а представлялся лишь более адекватной цивилизационным задачам фазой общей судьбы человечества. Все это произвело относительный сдвиг в общественном понимании от идеи вестернизации к идее модернизации — овладения современными технологическими и социальными достижениями, разрыва с «застоем», перехода к современной цивилизации.
Теория смены общественно-экономических формаций уступила место теории цивилизации с той лишь разницей, что «светлое будущее» имелось уже сейчас — на Западе как таковом или на Западе как части мира, более других продвинувшейся по пути прогресса.
Антиизоляционистский курс стал официальной идеологией этого периода и был тесно связан с идеей вестернизации России, позже сменившейся не выраженной явно, но внутренне подразумеваемой идеей «догоняющей модернизации», которая сводилась к тому, чтобы не только выйти из изоляции, но и догнать Запад, стать страной, похожей на Запад, «нормальной страной».
После 1991 г. внешнеполитическое ведомство и окружение Президента возглавили лица, считавшие своей прямой миссией осуществление западного направления российской политики и интеграцию России с Западом. В этот период Москва желала восстановления прежних и создания новых связей с Западом. И объективы разведывательных спутников, и перископы подводных лодок, и экраны радаров ПВО не вписывались в новую формулу отношений, которую министр иностранных дел А. Козырев определил как «стратегическое партнерство». Удивительно, но двусторонние отношения были определены лишь одной стороной: радикальные российские западники стремились собственным указом включить Россию в западный мир, предполагая, что Вашингтон будет поддерживать некую биполярность в мире в условиях, когда второй полюс столь драматически самоуничтожился.
