Грязная подписка (ЛП) - Грейвс Хантер
Аппарат выскальзывает из ослабевших пальцев, ударяясь о поверхность стола. Он взломал всё. Мой текстовый редактор, мою камеру, мою сотовую связь. Никаких преград больше не существует. Моя плюшевая крепость разрушена до основания одним-единственным коротким сообщением.
Я обхватываю себя руками за плечи, пытаясь унять крупную, неконтролируемую дрожь. Мужчина, чья энергетика способна раздавить человека всмятку, прямо сейчас наблюдает за тем, как я осознаю свое полное поражение.
На мониторе ноутбука курсор снова приходит в движение.
«Теперь, когда мы познакомились официально, верни руки на клавиатуру, кролик. Спецназовец в твоей истории остановился на самом интересном. Продолжай. И в этот раз пиши о том, что ты действительно хочешь почувствовать».
Я смотрю на зеленый огонек камеры. Мои губы приоткрываются, грудь тяжело вздымается от частого дыхания. Бежать бесполезно. Жаловаться некому. Сопротивляться — значит лишить себя той острой, граничащей с безумием эйфории, которая прямо сейчас затапливает мое сознание, выжигая остатки здравого смысла.
Я медленно опускаю руки на пластик клавиш. Если он хочет игру по своим жестким правилам — он ее получит.
Пока пальцы правой руки судорожно отбивают ритм по клавишам, левая ладонь предательски тянется к верхней панели монитора. Я просто хочу закрыть этот мерцающий глаз. Спрятаться. Укрыться от его пронзительного, всевидящего взора, который препарирует меня заживо, снимая слой за слоем всю мою напускную уверенность.
Но не успевают подушечки пальцев даже коснуться пластика, как на белоснежном фоне документа вспыхивает новое, рубленое предложение.
«Не смей».
Моя кисть безвольно падает на колени, словно перебитая. Щеки мгновенно вспыхивают обжигающим румянцем, который бесконтрольно ползет по шее, спускаясь к самым ключицам и груди. Он видит всё.
Возвращаю обе руки на клавиатуру. Покорность внутри меня сталкивается с диким азартом. Раз этот невидимый надзиратель хочет шоу, раз он требует обнажить перед ним самую темную сторону моей души — он получит это сполна. Я опускаю взгляд на экран и продолжаю печатать, вкладывая в текст все свое возбуждение.
«..."Пернач" грубо давит на самую чувствительную плоть, неумолимо проникая внутрь. Я извиваюсь на его жестких бедрах, словно дикая, пойманная кошка, но его стальная хватка намертво удерживает меня на месте, подавляя любые жалкие попытки вырваться. — Не рыпайся, сладкая, — рокочет его бас, вибрируя в каждой моей клетке. — Иначе мне придется взять тебя силой.
Вместо испуга внизу живота скручивается тугой узел вожделения. О, как же отчаянно я этого хотела. Как жаждала сломаться под его подавляющим авторитетом.
— Давай, — выдыхаю я, запрокидывая голову и подставляя шею. — Накажи меня...»
Писать ЭТО, физически осознавая, что по ту сторону оптоволокна сидит реальный прототип моего мучителя… Это балансирование на тончайшей, звенящей грани между всепоглощающим, сжигающим вены стыдом и тотальным, бесповоротным сумасшествием. Моя правильная, сдержанная лондонская сущность бьется в агонии, умирая прямо здесь, в этом потертом рабочем кресле. А на ее месте рождается нечто иное — одержимое и зависимое от чужого контроля.
Я жду. Жду, как он отреагирует на это.
Но на экране вспыхивает лишь одно короткое, хлесткое слово:
«Продолжай».
Я судорожно облизываю пересохшие губы. Кончик языка проходится по саднящей коже. Рассудок окончательно капитулирует перед этим диким, ненормальным сценарием. Кому я вообще смогу об этом рассказать? Кто в здравом уме поверит в то, что правительственный служащий в прямом эфире режиссирует мое порно, сидя по ту сторону? Это звучит как бред сознания. Поэтому я просто подчиняюсь.
Мои пальцы вновь ложатся на клавиши.
«...Он грубо опрокинул меня на жесткую поверхность стола, небрежно сметая на пол все бумаги. Как же меня уничтожал и одновременно возносил этот взгляд — сжирающая тьма вселенной, в которой не осталось ни капли пощады. Он сходил с ума от одного вида моей обнаженной беззащитности. Его мозолистая ладонь собственнически накрыла грудь, безжалостно сминая податливую плоть, жестко дразня чувствительные соски...»
Курсор внезапно дергается. Черная линия бесцеремонно вторгается в мое предложение пополам.
«Добавь героине пирсинг».
Я поднимаю подрагивающий взгляд на зеленую точку веб-камеры. Если он взломал видео, значит, и микрофон всё это время транслирует ему каждый мой шорох, каждый сбивчивый вдох.
— З-зачем?
Длительная, мучительная пауза, во время которой гул процессора кажется оглушающим. А затем на белом листе бездушным, механическим шрифтом выстраивается ответ, который выбивает из меня последние остатки здравого смысла:
«Потому что он есть у тебя».
Реальность вокруг перестает существовать. Стены уютной комнаты мгновенно сужаются до размеров этого мерцающего экрана. В памяти яркой, ослепительной вспышкой проносится недавняя сцена моего срыва. Я на кровати. Моя задравшаяся полупрозрачная майка. Мои собственные руки, истязающие серебряные колечки на напряженной груди. Мои откровенные, влажные стоны под звуки чужого видео.
Он видел. Он видел всё.
Я сижу перед ним вывернутая наизнанку, лишенная малейшего права на приватность. Моя самая интимная, скрытая от посторонних глаз деталь только что стала его инструментом.
Но сквозь этот уничтожающий, парализующий стыд внезапно прорастает нечто иное. Больное. Неконтролируемое. Мои бедра непроизвольно сжимаются, и кружевная ткань белья грубо трется о набухшую, ноющую плоть. Осознание того, что этот огромный, властный мужчина по ту сторону монитора изучал меня в момент наивысшей уязвимости, действует как самый сокрушительный наркотик.
Сумасшествие это или нет, но я больше не хочу останавливаться.
— Откуда ты знаешь?
И видимо, чтобы больше не ломать структуру моего романа, он делает следующий, еще более пугающий шаг. Прямо на моем рабочем столе, поверх всех открытых вкладок, самопроизвольно разворачивается новое окно пустого текстового документа:
«Ты мне сама их показала. Просто не знала об этом. Кстати, твоя одежда сейчас тоже их не особо скрывает от моего объектива».
Из-за накатившего зуда меж ног, мне приходится ерзать на мягком сиденье, отчаянно пытаясь унять эту сладкую пытку. Перед глазами проносятся все дни моего пребывания в этой квартире. Каждое переодевание, каждый момент уязвимости, те самые минуты слабости наедине с собой под звуки чужого видео... Он видел всё. Мой личный надзиратель изучал меня с самой первой секунды.
Подчиняясь этому больному, гипнотическому ритму, я возвращаюсь к основному файлу с книгой.
«...Он собственнически терзает мою грудь, жестко оттягивая серебряные колечки. Я выгибаюсь дугой, полностью подставляясь его безжалостной силе, теряя остатки гордости. — Пожалуйста, командир... Накажите меня по всей строгости. Он не заставляет просить дважды. Металлический звук расстегивающегося ремня бьет по натянутым нервам, пока я торопливо стягиваю кружево под своей юбкой, касаясь себя, изнывая от нетерпения. И затем все его девятнадцать сантиметров бескомпромиссно входят в меня...»
Я не успеваю даже осмыслить написанное.
В соседнем окне, где открыт наш диалог, мгновенно появляется новая директива.
«Исправь на двадцать три».
Чего?!
Моя нижняя челюсть отвисает, приоткрывая губы в неподдельном шоке. Кровь отливает от лица, чтобы тут же ударить в голову раскаленной волной.
Похоже, мой агент прекрасно считывает эту реакцию через глазок камеры.
— Д-двадцать три? — выдавливаю я пересохшим горлом, неверяще глядя прямо в немигающую зеленую точку на рамке ноутбука. — Это...
«Да, кролик».
Мой рассудок дает тотальный сбой. Двадцать три сантиметра. Память безжалостно подкидывает утреннюю картину: та самая гнетущая, неподъемная гора мышц в черной экипировке, с пугающей легкостью ломающая людей на асфальте. Этот подавляющий авторитет, эти широкие плечи… И если этот мужчина сейчас не играет со мной, то между его бедер скрывается оружие, способное буквально разорвать меня пополам.
