Любовь ощущалась именно так (ЛП) - Оливия Джули

— Я имею в виду… что на это сказать? Я… — Я прочищаю горло, и затем моё тело становится таким, таким горячим. Я не могу понять, нервы это или жжение за глазами, но я ловлю себя на том, что выдавливаю: — О чём он думал? Он… он не может просто… написать песню для меня.

— Не может?

— Нет! Это несправедливо! — Я встаю, скрещивая руки на груди. — Он написал мне чёртову любовную балладу! Что мне делать?

Я не могу разобраться в чувствах, которые сейчас нахлынули на меня волнами обожания, гнева, растерянности, радости и любви, любви, любви.

Я чувствую себя безумной.

Я чувствую себя счастливой.

Я чувствую, что мне нужно высказать Гриффину Харви всё, что я думаю.

Раздаётся стук в дверь. Роб заглядывает внутрь, видя меня с руками, крепко скрещёнными на груди, и ногой, отбивающей ритм по полу. Мои глаза щиплет от слёз. Бабуля развалилась в кресле в углу. Мы выглядим как сеанс терапии в процессе — пошедший не так или ужасно правильно.

— Э-э, чем вы занимаетесь? Мы… — Он смотрит на свой телефон. — Идём на концерт или… — Он ахает, замечая открытую пластиковую коробку на полу. — Ого, это новый альбом?

Бабуля ухмыляется.

— Он весь о Беверли.

Нос Роба морщится.

— Что? Ты шутишь?

— Нет, — рявкаю я. Потому что «Как он посмел написать мне любовную балладу?» Я тут конструирую Элтона Эму, а он поэтизирует о моих волосах и глазах и…

Боже, я люблю Гриффина Харви.

Роб стонет.

— Мне слушать песни о моей сестре?

Смех вырывается из меня кашлем.

Внезапно всё это кажется таким нелепым.

Он любит меня.

Гриффин любит меня.

Или, по крайней мере, он любил меня когда-то.

Гриффин Харви написал альбом, в котором есть песни обо мне.

Обо мне и его дочери.

О его девочках.

Может, он больше не любит меня. Может, этот альбом был написан в прошедшем времени. Может, это был лихорадочный сон в Элк-Гроув. Но мне всё равно. Я знаю, что люблю его. Я любила Гриффина слишком долго, и ни капли этого не изменилось с марта. Так что если мне повезёт, может, его чувства тоже не изменились.

— Мы идём на концерт, — выпаливаю я. — Мне нужно увидеть его. — Я роюсь в ящике прикроватного столика и достаю билеты.

Лицо Роба загорается.

— Боже мой, мы идём?

— Мы идём, — повторяю я, захлопывая ящик и суя билеты Робу.

Финч появляется в коридоре, останавливаясь перед открытым дверным проёмом, где моё лицо, наверное, распухшее и красное от слёз. Роб ухмыляется от уха до уха, а бабуля шаркает к порогу.

— Что за клубная вечеринка? — спрашивает Финч, опираясь ладонью на дверной косяк. — И где моё приглашение?

— Мы идём на концерт, — объявляет бабуля. — Обувайся.

Финч смотрит на часы.

— Семь часов. «Jeopardy!» скоро начнётся.

— О, живи немного, Финч.

На её резкий тон он ухмыляется, и его щёки краснеют.

— Какой концерт?

— Гриффина, — говорит она.

Его глаза расширяются, и улыбка достигает глаз, углубляя морщины.

— Мы идём?

— Давайте не будем об этом говорить, — отвечаю я. — Просто поедем.

О боже, я на самом деле собираюсь увидеть Гриффина, да?

Да, собираюсь.

Но что, если он больше не любит меня и никогда не сможет?

Я делаю глубокий вдох, затем медленно выдыхаю.

Ну, мне всё равно, любит ли он меня. Потому что я люблю его, и именно так поступают люди, которые любят. Они принимают очень иррациональные решения.

Роб издаёт победный крик, обращаясь к никому:

— Чёрт, да! Я иду на концерт Гриффина Харви!

Финч выхватывает билет из руки Роба и анализирует его.

— Не думаешь, что мы опоздаем на VIP-штуку?

— Мы разберёмся, — говорит бабуля. — Все в машину. Беверли, тебе стоит переодеться.

— Что? — Я смотрю на свой наряд. Я всё ещё в рабочей одежде. Мои штаны испачканы кофейным кольцом от чашки, которую я поставила на бедро в середине дня, а на пояснице — тёмная полоса, скорее всего, от того, что я поскользнулась и упала на колёсные стулья.

Переодеться.

Точно.

После того как все покидают мою комнату, я закрываю дверь и иду к открытому шкафу, перебираю ужасно сложенную стопку футболок, отбрасываю юбку в сторону и поднимаю туфли, только чтобы снова бросить их.

Я не могу выглядеть так, будто слишком стараюсь, верно? Но я также не хочу, чтобы он — я не знаю — пожалел о своём альбоме. Я горная девушка из маленького городка. Он знает это. Но… я не знаю.

Я не знаю, что говорю, ладно?!

Я цокаю по вешалкам с юбками и платьями, и затем… я останавливаюсь перед кружевным платьем, которое было зарыто в глубине шкафа с тех пор, как я приехала. Я смотрю на него. Это то самое винтажное шифоновое платье с рукавами-крыльями, всё ещё в безупречном состоянии, с тех пор как Гриффин купил его мне месяцы назад.

Оно.

Я снимаю его с вешалки и немедленно стаскиваю с себя рубашку и штаны.

После того как я надеваю его и туфли-лодочки телесного цвета, я смотрю на себя в зеркало. Это может быть не изумрудное платье, в котором я была на «Грэмми», но… это я. Оно прекрасно. И боже мой, я действительно это делаю. Я наряжаюсь, чтобы идти на концерт Гриффина Харви, потому что он сказал, что любил меня.

В какой-то момент.

Это слишком реально.

Что мне вообще сказать?

Я знаю, что мы заняты и у нас безумная жизнь, но давай попробуем сделать это, несмотря на то что мы, возможно, никогда не сможем видеться?

Что, если я ошибаюсь во всём? Что, если мне снова сделают больно?

Бабуля стучит в мою дверь, спрашивая: «Оделась?» — только после того, как дверь уже открыта.

— Ну? — Я развожу руки, позволяя рукавам-крыльям упасть по бокам.

— Да, — говорит она. — Это красиво.

Я закусываю нижнюю губу. — Что, если мне не стоит идти?

— Почему нет?

— Просто… ну… мы оба живём такой разной жизнью. О чём я вообще прошу? «Эй, давай будем вместе, а потом… я не знаю… существовать порознь?» Что, если мы не видимся большую часть месяцев в году, потому что он в туре или я на съёмках?

Она отмахивается.

— О, а что если?

Я делаю шаг ближе.

— Нет, я серьёзно.

Может, из-за того, как мои брови сходятся вместе, или из-за того, что в этот раз я не могу придумать ни одной колкой фразы, но она берёт меня за плечи и кивает.

— Ладно, — говорит она. — Скажи мне, что у тебя на уме.

— Я видела, как часто дедушка был вдали от тебя.

— Ладно.

— Ты сказала, что не жалеешь об этом, но… как ты… как вы заставили это работать?

Она выдыхает.

— Это было… тяжело. Это было тяжело, я не буду врать. Но, Беверли… мы прожили абсолютно прекрасную жизнь. Я путешествовала с ним, видела мир… и да, иногда его не было. Но мы посылали письма. Мы говорили по телефону каждый вечер. И хотя было больно быть вдали от него, я не хотела бы заканчивать свой день разговором ни с кем другим. — Её глаза мечутся между моими. — Альберт умер слишком молодым. Он слишком много работал. Мы оба знали это. Я бы отдала всё за ещё одно мгновение с ним. Я знаю, он бы тоже. Но любое время, которое у нас было, стоило каждой секунды. Ты не чувствуешь того же к Гриффину?

И без колебаний, потому что моё сердце знает меня лучше, чем я сама, я говорю:

— Конечно.

Гриффин стоит каждого пропущенного звонка, каждого мгновения долгой рабочей ночи, каждого смеха, услышанного через видеосообщения вместо того, чтобы быть рядом со мной в постели, и он стоит каждого личного момента, который мы можем получить.

Немного Гриффина Харви лучше, чем ничего.

— Тогда иди к нему, — говорит бабуля. — С остальным справишься.

Голова Финча появляется из-за угла.

— Я завожу машину. Бевви, ты в порядке?

— Заводи машину, — говорю я.

Бабуля сжимает мои плечи, похлопывает их, затем опускает руки.

— Поехали. Финч?

Финч, сияя, протягивает локоть, чтобы проводить бабулю за дверь, оставляя меня в комнате одну. Моя улыбка дёргается в уголке рта. Я переминаюсь с ноги на ногу, цокая каблуками и переплетая руки перед платьем.