Бедная овечка (СИ) - Лабрус Елена
— Аркадий попросил тебя… что? Соблазнить меня? — потряс головой Александр, с трудом представляя их диалог на эту тему. Это был какой-то абсурд.
Но Настя вздрогнула, словно слово «соблазнить» ударило по столу, как ладонь.
— Он сказал — «оказаться рядом». Сказал, что тебе нужно отвлечься от… от личных проблем. Что это влияет на работу. Предложил мне повышение в обмен на… — она не договорила.
Закрыла лицо руками.
Саша откинулся на спинку стула. Мир вокруг стал очень чётким и очень далёким одновременно — как в кино, когда камера делает зум вперёд и отъезд назад, — и всё вокруг героя плывёт, а он остаётся на месте.
— Восемь месяцев, — сказал он тихо. — Восемь месяцев ты… И на дне рождения?..
— Нет. — Она убрала руки от лица. Глаза мокрые, но взгляд — прямой. — На корпоративе — нет. Он вызвал меня после. И первые две недели после встречи в фойе — да. Кофе, первый обед — это, скорее, было по заданию. Но потом… Саш, потом — всё по-настоящему. Всё это была я. Не задание, не роль — я. Правда.
— Правда? Откуда ж мне знать, что из этого правда? — горько усмехнулся он.
— Ниоткуда. — Она сглотнула. — Тебе неоткуда это знать. Я понимаю. Но я говорю как есть.
Он молчал. Смотрел на неё и пытался найти ложь — в глазах, в голосе, в том, как она держала руки, как дышала, как смотрела. Он знал это лицо. Он целовал это лицо. Он засыпал, видя перед глазами это лицо. И сейчас оно было лицом незнакомки, которая всё это время ему врала.
— И зачем это Борисовичу? — скривился Завьялов, как от зубной боли.
23
— Я не знаю, — пожала плечами Настя. — Я знаю только то, что он мне сказал. Что пророчит тебе кресло вице-президента, но твои вечные хлопоты о жене мешают твоим амбициям. Ты не стремишься, не проявляешь инициативу. Брак тебя демотивирует, отвлекает.
— Брак? Меня отвлекает брак?
— Брак с ней. Он хочет, чтобы ты развёлся. Хотя бы захотел этого, собрался.
— Бред какой-то, — снова потряс головой Завьялов.
То есть да, Борисович как-то спросил, чем больна его жена. Спросил с тем же равнодушием, с каким поинтересовался бы, будь у Александра больная кошка, которую надо срочно везти в ветеринарку. И так же безучастно кивнул бы в ответ.
— Это всё, что я знаю, Саш, — сказала Настя. — Клянусь.
— Не клянись. — Его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Значит, ты получила должность главы отдела, потому что я изменил жене?
Она кивнула и опустила голову. Волосы упали на лицо, закрыв его, как занавес.
Александр видел, как дрожат её плечи. Она плакала — беззвучно, как умела только она, без всхлипов, без звуков, только плечи и мокрые пятна на деревянной столешнице.
Ему хотелось встать и уйти. Хотелось её обнять. Хотелось перевернуть стол и заорать на весь зал. Он не сделал ничего. Сидел и смотрел, как Настя плачет, и чувствовал, как внутри, где-то между рёбрами, что-то ломается — тихо, с хрустом, как ветка под снегом.
— Я не прошу тебя простить, — сказала она, не поднимая головы. — Я прошу тебя поверить. Хотя бы в одно: я люблю тебя. Это правда. Единственная правда, которая у меня есть.
Он покачал головой и встал.
Она подняла голову. Лицо — мокрое, красное, опухшее. Не как в сериале, где героини проливают слёзы красиво и фальшиво, а как в жизни — уродливо, честно, невыносимо.
— Мне нужно подумать, — сказал он.
— Я понимаю, — ответила она.
Он положил на стол купюру за кофе и повернулся к выходу.
— Саша.
Он замер, не оборачиваясь.
— Будь осторожен с Борисовичем. Пожалуйста. Он опасен.
А то он не знал!
Но в ответ лишь кивнул и вышел.
Набережная встретила ветром — холодным, речным, воняющим ржавым железом.
Александр шёл, не разбирая дороги, и в голове раненой птицей билась одна мысль: неправда.
Всё это — неправда. Кофе, обеды, ужины, первый поцелуй на парковке, первый раз на полу в прихожей — всё ложь. От первого до последнего слова. Всё срежиссировано.
Но кем? Зачем?
Зачем коммерческому директору, чтобы он, Александр Завьялов, изменил жене?
Бросил её? Зачем?
Завьялов остановился у парапета. Внизу текла река — серая, равнодушная, несущая мусор и отражения облаков. На другом берегу уже светились окна домов, день был пасмурным, и в каждом окне — чья-то жизнь, и ни одна из них, казалось, не была такой запутанной, как его.
Или была. Просто он не знал.
Он достал телефон. Открыл контакты. Первым в списке, как обычно, имя жены.
Аля.
Фотография — она на даче (ещё до того, как её продали) в соломенной шляпе, улыбается. Лето, три года назад. Он сам сделал этот снимок. Она выглядела такой счастливой. Или старалась выглядеть так, как должна выглядеть счастливая женщина. На первый взгляд нет разницы. Но только на первый. И не для него.
Он убрал телефон.
Вернулся к машине и поехал домой, а не на работу.
24
Анастасия Апелинская не поехала на работу.
После того как Саша ушёл — молча, не обернувшись, — Настя просидела в кофейне ещё с полчаса. Допила его американо, к которому он так и не прикоснулся. Холодный, жёсткий, как наказание. Потом расплатилась, вышла на набережную и поняла, что идти ей некуда.
На работу — значит, туда, где всё, от таблички на двери до отчётов на столе будет напоминать, какой ценой она это получила. Не сейчас.
Домой — значит, под плед, который пахнет им, смотреть в потолок и прокручивать в голове каждое его слово, каждый взгляд, каждую секунду молчания. Нет. Тоже не сейчас.
Она села на скамейку у воды и стала думать.
Аркадий Борисович. Всё начиналось и заканчивалось на нём. Он дал задание. Он контролировал каждый шаг. Он закручивал гайки. Но ради чего?
Настя не верила, что его интересует Сашина карьера. Да, она проглотила эту ложь, как горькое лекарство в сладкой оболочке. По сути, ей было всё равно, под каким благовидным предлогом ей его подали, потому что главным было даже не повышение. Повышение — приятный бонус. Главное — Саша уже ей нравился, но она ни за что бы не позволила себе влезть в постель к женатому мужику. А здесь ей словно не оставили выбора. Теперь-то она могла себе в этом признаться. Может, поэтому так легко и согласилась. Может, поэтому теперь было так тошно от себя самой. Но сейчас это самоедство ничем ей не поможет.
Сейчас ей хотелось понять роль Аркадия Борисовича.
И слово «роль» вдруг натолкнуло её на абсурдную мысль. А была ли это его собственная инициатива? Борисович был жадным, хитрым, осторожным, но не креативным. Не из тех, кто плетёт интриги, но из тех, кто чётко выполняет поставленную задачу.
Может, кто-то стоит за ним? Кто-то, кому нужно, чтобы Александр Завьялов изменил жене?
Но кому это выгодно?
Конкуренту на кресло вице-президента? Возможно. Компромат на топ-менеджера — мощное оружие. Правда, за эти восемь месяцев никто не пытался использовать их отношения: ни шантажа, ни утечек, ни анонимных писем. Если это была ловушка, она пока не захлопнулась.
Партнёр компании? Акционер? Кто-то из совета директоров, кому нужен свой человек на этом посту? Тоже возможно, но зачем такие сложности? Есть способы проще.
Или кто-то вообще не связанный ни с должностью, ни с компанией?
Что-то личное?
Мысль мелькнула и исчезла, как рыба в мутной воде.
Но это было уже неважно. Анастасия нашла решение.
Она не могла просто сидеть и ждать. Она должна узнать. Хоть что-то.
И неважно, к чему её это приведёт.
Главное, она знала как.
25
Аркадий Борисович заканчивал работу в семь.
Ровно в семь, педантичный, как швейцарские часы, он выходил из кабинета. В семь ноль пять его чёрный «Мерседес» выезжал с подземной парковки, поворачивал направо и уходил в сторону кольца. Настя знала это наверняка, потому что следила. Подмечала и фиксировала с профессиональной привычкой аналитика собирать данные.
