Любовь ощущалась именно так (ЛП) - Оливия Джули

Он не Бо.

Но Гриффин всё ещё любит то, что делает, и я тоже.

Глава 35

…Трагически

Гриффин

Я вернулся в Лос-Анджелес пару дней назад, и мой дом уже холоднее, чем я помню. Это не тот холод Элк-Гроув, с нежным снегом и лёгкими ветерками. Мой дом пуст. Ледяной. Вместо деревянных панелей стены серые. Нет фотографий в рамках или школьных наград. Он пахнет Pine-Sol от уборщицы — не свежевыстиранными одеялами или сиропом.

По смотрит в мои панорамные окна, скрестив руки. За воротами стоят машины, фотографы смотрят в объективы камер.

— Только посмотри на них, — цедит он.

— Или, может, не стоит? — спрашивает Ройс с дивана, нажимая кнопку на пульте, которая опускает жалюзи и автоматически включает лампы на журнальном столике.

Я вытягиваю ноги и бурчу:

— Спасибо, — но лампы — это не тёплый, приглушённый свет в гостиной Ларков или в комнате Беверли ночью.

Позади меня Джимми расхаживает по кухне с телефоном у уха. Мы должны были выйти в студию десять минут назад, но он ответил на звонок, который, кажется, более язвительный, чем обычно. Пока что мы слышали: «Ну, мне всё равно, что он думает» и «Домогательства, как же».

По усмехается.

— Скажи им, Джимбо.

Джимми поднимает средний палец.

— Не скучал по всему этому? — спрашивает меня Ройс с ухмылкой.

Дом фыркает. Я тоже.

По шепчет:

— Думаешь, он говорит с менеджером Бо?

— Ты выглядишь слишком воодушевлённым, — бурчит Дом.

По ухмыляется, как чеширский кот.

— Потому что я воодушевлён.

Почти про себя Дом улыбается.

— Я тоже.

После моего возвращения вся группа раздобыла номер Бо, чтобы высказать ему всё, что они думают, и всех их впоследствии заблокировали — хотя только после того, как По сохранил его звонок для трёх часов ночи. Я слышал разговоры и о воздушной сирене, но кто знает? Бо потребовал — самым детским нытьём, между прочим, — чтобы мы перестали его преследовать. Трудно чувствовать сочувствие, когда нам не предоставили этой роскоши.

Бесконечные запросы на интервью со мной и Авой. Бесчисленные модельные агентства для малышей, забивающие почтовый ящик Джимми. Бесконечные папарацци за окном.

В углу Ава играет со своей деревянной птицей, подпрыгивая ею вверх и вниз, так что фетровое крыло хлопает по дереву. Она выглядит счастливее, чем за последние дни. Двухлетние дети не могут осознать, что значит временное прощание, и ей потребовалось меньше двенадцати часов, чтобы понять, что её новая подруга Би не зайдёт.

Первая ночь без сна была кошмаром, и никакое количество игры на гитаре не могло её успокоить. Мы закончили на надёжном диване в гостиной с ночными повторами ситкомов. Наконец прошлой ночью она немного поспала, но кто знает, как долго это продлится?

Ава встаёт и ковыляет ко мне так быстро, что врезается в мою ногу. Она кладёт голову на моё колено. Я провожу ладонью по её чёлке. Сейчас она слишком похожа на меня — уставшая и грустная — и недостаточно на свою маму. Поэтому я щекочу её за ухом пальцем, и она смеётся. Хотя и неохотно.

Мы делим мгновение тишины. Она вздыхает одновременно со мной.

Насколько сильно я всё испортил, Ава?

Хотел бы я спросить её. Хотел бы я, чтобы она понимала.

Я перевёз нас туда, только чтобы разбить нам обоим сердца?

Когда мы приземлились два дня назад, я сразу написал Беверли. Она ответила через несколько часов, сказав, что замоталась с работой. Но я не увидел этого сообщения до нескольких часов спустя, потому что был поглощён разговорами с Джимми.

С нашими совмещёнными графиками мы переписывались, может, шесть раз за два дня.

Я ненавижу это.

— Как насчёт перекуса? — спрашивает Дом, хлопая по коленям и поднимаясь с дивана с кряхтением.

Ава смотрит на меня.

— Идём?

Я улыбаюсь.

— Да, иди. Дядя Дом принесёт тебе что-нибудь.

Ава бежит на кухню так быстро, как позволяют её маленькие ноги, крепко сжимая в кулачке деревянную птицу Тома. Когда Дом проходит мимо меня, он хлопает меня по плечу.

Я снова выдыхаю:

— Спасибо.

Достав телефон из заднего кармана, я снова включаю и выключаю экран блокировки. Не знаю, зачем я это делаю. Моя грудь болит каждый раз.

Нет новых сообщений. Нет новых звонков. Только те же, что и вчера.

Я слишком много улыбался, когда ответил:

Часами позже:

И часами позже:

С тех пор ответа не было.

Она занята. Я знаю это. Чёрт, я занят.

Мы начинаем запись сегодня, через месяц уезжаем в тур, и нам также нужно разбираться с медийным хаосом.

И после всех тех раз, когда я её отвлекал, я уверен, что она тонет в голубом свете своего ноутбука.

Беверли просто работает.

Как и я.

Потому что мы оба женаты на своей работе.

По прислоняется к стене, закидывая одну лодыжку на другую.

— Как она? — спрашивает он.

Я вздыхаю, глядя на Аву, которая сейчас тянется к Дому в надежде украсть кусочек сыра.

— Ава выглядит хорошо, — отвечаю я.

— Нет-нет. Девушка с куклой.

Я неловко ёрзаю на диване, сжимая руки на подлокотниках, затем позволяю им упасть. По ухмыляется мне во весь рот.

— Беверли в порядке, — отвечаю я. Я открываю рот, чтобы сказать больше, но меня прерывает Джимми, расхаживающий по коридору с криком: — Ну, можешь сказать ему, что он мешок дерьма?!

На кухне глаза Дома расширяются, он наклоняется, чтобы с опозданием закрыть уши Авы.

По цокает языком.

— Знаешь… — Он садится в кресло рядом со мной. — В последнее время я много читал об истории.

— Я слышал.

— И было много страстных любовных романов, которые преодолели препятствия. Антоний и Клеопатра. Королева Виктория и принц Альберт. Классика.

— Ага, и чем они закончились?

— О. Ну, э-э, в итоге… трагически.

— Отлично.

Джимми снова появляется в гостиной, уже без телефона. Он стучит по паркету в своих ботинках и останавливается перед нами.

— Он мудак, — шипит он сквозь оскал.

— Кто? — спрашиваю я.

— Бо. Его менеджер. — Он машет рукой в сторону закрытых окон и в общем направлении воздуха. — Всё это. Все.

— Я тебе это годами говорю, — добавляет Ройс.

— Это был его менеджер на телефоне? — спрашиваю я Джимми.

— Да.

— Я так и знал, — говорит По.

Джимми продолжает:

— Говорит, мы его преследуем. Я сказал, что хочу публичных извинений за его домогательства.

— Хорошее старомодное унижение, а? — говорит По с ухмылкой.

— И? — спрашивает Ройс.

Джимми вздыхает.

— Шансов нет. Он не извинится перед оленем, даже если специально свернёт с дороги, чтобы сбить его.

По заливается смехом.

— Чёрт, Джимми.

Но я понимаю суть. Бо знал, что делал, когда раскрыл Аву.

Джимми хлопает в ладоши.

— Но мы движемся дальше! Я уже распространил информацию, что ты не будешь давать комментарии об Аве отныне и до скончания времён. И что если кто-то попытается поговорить с Беверли или её семьёй, они никогда больше не получат от нас интервью.

— Отныне и до скончания времён? — спрашивает Ройс.

— Именно.

Джимми падает в кресло-качалку, когда я снова смотрю на телефон. Всё ещё ничего. Это как зуд, который я не могу почесать, постоянно вспыхивающий под поверхностью. Я кладу телефон на журнальный столик и встаю. Если я буду сидеть без дела дольше, я сойду с ума. Чем скорее музыка потечёт из моих пальцев, тем лучше.

— Мы готовы идти? — спрашиваю я.

Джимми откидывает голову назад и стонет:

— Пожалуйста.