Я вернулся за тобой (СИ) - Довлатова Полина
Факт третий: из комнаты меня выпускают только вниз, к столу, и только когда за дверью охранник.
Факт четвёртый: единственное, что от меня потребовалось за эти два дня, — подпись. И завтра потребуется вторая.
Хватит, Одинцова. Хватит!
Я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в лавандовую подушку. Он твой брат. Он вынес тебя из огня. У него шрам между лопаток. Люди, которые выносят тебя из огня, не…
«Твой брат жив, но он не тот, кем ты его помнишь».
Голос Ильи. Опять. Он живёт у меня в голове, этот голос, — хриплый, ровный, ненавистный, — и я не могу его выселить.
«Спроси себя: почему его "убивали" взрывом? Кто сажает вместо себя в машину живого...»
— В машине никого не было, — шепчу я в подушку. — Он сам сказал. Муляж. Никто не пострадал.
А экспертиза сказала: ДНК. Кости. Зубы. Чужой человек.
Кто-то из них врёт. Один из двоих. Врёт либо оперативник, который врал мне две недели профессионально, с блинами и цепочками. Либо брат, который...
Который что, Одинцова? Договаривай. Который молчал одиннадцать лет, а счёт открыл. Который «реставрировал» перстень так, что лев стал крупнее. Который злится из-за задержки твоих денег так, что белеет нос. Который смотрит на тебя, как на заговорившую мебель.
Я сажусь на кровати. Резко. Сердце колотится.
Нет. Нет-нет-нет. Стоп. Я не буду это додумывать. Я не могу это додумывать, потому что если я додумаю... если там, в конце этой мысли, правда... то у меня не останется вообще ничего. Совсем. Ни Ильи, ни Миши, ни одного человека на всей земле. Я не выдержу. Я не настолько сильная, что бы я там о себе ни рассказывала.
Поэтому — стоп. Завтра банк. Подпись. А потом я поговорю с Мишей. Спокойно, по-взрослому. Скажу, что не хочу уезжать. Что у меня учёба, жизнь, что я приеду к нему в гости, куда угодно, но жить я хочу свою жизнь. Он поймёт. Он же брат.
Он поймёт.
Правда же?
Вечером я не выдерживаю четырёх стен и стучу в дверь изнутри. Охранник открывает — молодой, вежливый, с пустым лицом. Уже знакомый.
— Можно мне в сад? — спрашиваю я. — Просто погулять. Полчаса. Душно очень.
— Михал Андреич не велел, — отвечает он. Ровно, без злобы, без сочувствия. Как автоответчик.
— Я же не за забор. Просто по дорожкам. Вы можете пойти со мной, если...
— Не велел, — повторяет он. — Ужин в восемь. Я провожу.
Дверь закрывается. Щёлкает замок.
Я стою посреди комнаты.
Не велел.
Вот и всё. Вот и вся формулировка. Три недели назад меня запирал чужой мужчина — и я лезла через яблоню, обдирая ладони, потому что «никто не имеет права меня удерживать». А он, между прочим, брал меня с собой в магазин. Учил стрелять. Отдал мне в руки заряженный пистолет — мне, человеку, который от него сбегал. Он запирал ворота — но не меня.
А здесь меня не выпускают в сад.
Зеркало вывернулось наизнанку, Одинцова. Там тебя запер чужой — и оказался самым родным. Здесь тебя запер родной — и с каждым часом он всё более чужой.
За ужином я делаю то, чему меня учили.
Ем — через силу, но ем: силы нужны, это я усвоила ещё в том доме. Улыбаюсь, когда надо улыбаться. Поддакиваю Мишиным историям. А сама — считаю.
Двое в холле. Один у главного входа. Периметр — я видела из окна — обходят двое, по очереди, круг занимает минут семь. У ворот — будка, там ещё один. Смена — я заметила ещё вчера — в полночь и в шесть. После полуночи, минут через сорок, тот, что под моим окном, уходит курить за угол дома — вчера уходил дважды, по пять-семь минут.
Я ловлю себя на этом — на том, как привычно, как гладко голова раскладывает чужую охрану по полочкам, — и мне становится одновременно жутко и... спокойно. Как будто где-то внутри меня, под страхом и растерянностью, работает маленький ровный механизм. Его механизм. Его школа.
«Не стоит недооценивать противника, Аленёнок».
Я не знаю, зачем я это делаю. Я не собираюсь сбегать. Куда мне бежать? От кого? Это мой брат. Это охрана. Это для безопасности.
Я просто считаю. На всякий случай. Потому что один невыносимый человек вбил мне в голову, что оценивать обстановку — это как дышать. Делаешь всегда, пригодится — не пригодится, вопрос десятый.
После ужина мы пьём чай в гостиной. Миша что-то рассказывает — про страну, куда мы едем, про море, про дом с террасой, — а я киваю и смотрю на журнальный столик.
На столике, среди журналов и вазочки с конфетами, лежит коробок спичек. Простой, хозяйственный. Наверное, для камина — здесь есть камин, огромный, мраморный, ни разу при мне не топленный.
Я смотрю на этот коробок.
Раньше я бы отвела глаза. Раньше у меня от одного его вида начали бы неметь пальцы. А сейчас я смотрю — и слышу в голове ровный, командный голос:«Огонь делает то, что я ему говорю. Не он решает. Я решаю».
Когда Миша отворачивается к окну, отвечая на очередной звонок, моя рука сама — я не приказывала, честное слово, не приказывала — накрывает коробок и убирает его в карман кофты.
Зачем?
Не знаю.
Просто так. Просто чтобы был. Просто потому что маленькая коробочка с огнём в моём кармане — это почему-то не страшно, а наоборот. Это как будто кусочек той жизни, где огонь был ручным. Где у огня был хозяин.
Где у меня был...
Не сметь.
Перед сном Миша заходит ко мне — «поцеловать на ночь», как он говорит. Садится на край кровати. От него пахнет коньяком и этим его парфюмом.
— Устала? — спрашивает.
— Немного.
— Потерпи, малявка. Последний рывок. — Он смотрит на меня долго, внимательно, и в полумраке комнаты его глаза кажутся совсем тёмными. — Завтра всё закончится. Съездим в банк, заберём — и всё. И заживём. Ты и я. Как раньше.
Он улыбается.
И от этой улыбки — тёплой, широкой, той самой, из детства, — у меня стынет кровь. Потому что теперь я вижу. Теперь, после двух недель с человеком, у которого каждая эмоция была настоящей — грубой, злой, неудобной, но настоящей, — я вижу разницу.
Эта улыбка — надетая. Как пальто. Как перстень с крупным львом.
— Как раньше, — эхом повторяю я.
Как раньше не будет никогда, Миша. Потому что «раньше» — это когда тебе было четырнадцать, и ты шагнул в огонь. Я не знаю, куда делся тот мальчик. Но человек, который сидит на краю моей кровати и улыбается мне надетой улыбкой, — это не он.
— Спи, — Миша целует меня в макушку и встаёт. — Завтра в девять выезжаем. Будь готова.
Дверь тихо закрывается у него за спиной.
Я лежу в темноте, сжимаю в одной руке цепочку, в другой — коробок спичек через ткань кармана кофты, которую так и не сняла, и слушаю дом.
Шаги охранника под окном. Хруст гравия. Далёкий Мишин голос из кабинета — опять телефон, опять рублеными фразами, — и я уже не уговариваю себя, что «так говорят о делах». Я знаю, как звучат приказы. Я слышала, как их отдают — и как их получают.
И я иду.
Сама не понимаю зачем — просто тело поднимается с кровати и несёт меня к двери. Я хотела спросить про телефон. Да. Вот зачем. Спросить, можно ли уже позвонить Насте, она же с ума сходит, наверное...
Я стучу — тихо. Никто не отвечает. Охранника нет — я слышала минуту назад, как он спускался, его звали вниз. Дверь... я дёргаю ручку — и она поддаётся. Не заперли. Забыли? Или он ещё вернётся...
Я выхожу в коридор — босиком, неслышно, с носка на пятку, вес на подушечки стоп, спасибо, Илья Сергеевич, чтоб тебя, — и иду к лестнице. Мишин кабинет — внизу, справа от гостиной. Дверь приоткрыта, из щели падает жёлтая полоса света, и голос теперь слышен ясно.
Я замираю на площадке лестницы. В тени.
Я не собиралась подслушивать. Честное слово, не собиралась. Я просто хотела спросить про телефон.
— ...бабло завтра заберём — и в ту же ночь уходим, — говорит Миша. Буднично. Спокойно. Так говорят «завтра заберём костюм из химчистки». — Да. Десять утра, потом сразу к тебе. Окно держи до трёх ночи, дальше не смогу... Что?.. Сестра? Поедет.
Пауза.
Я стою в темноте, вцепившись в перила, и не дышу.
