Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина
И он еще обязательно станет, только я этого уже не увижу и не узнаю, каково это — быть матерью его детей, делить с ним эти радостные и не очень хлопоты, заботясь о нашей общей истории.
Какой бы она была?
Теперь остается лишь гадать. И эта несправедливость, эта боль за мою ни в чем не виноватую крошку, за Богдана, за нашу с ним обоюдную потерю, она что-то цепляет во мне, разжигая на следующий день такую злость, что я в припадке гнева превращаю свою палату в подобие кабинета.
Нарывающий все это время гнойник прорывает воем отчаяния, бессилия и злости. Я поднимаю на уши целое отделение, пока меня с горем — пополам не скручивают, вкалывая успокоительное силами нескольких медбратьев.
Позже, придя в себя, я чувствую опустошение, но оно, как ни парадоксально, не затягивающее петлю на воле к жизни, напротив — очищающее, холодное, дающее сделать, пусть через режущую боль, но вдох. Неполный, судорожный, спазмированный и тем не менее, вдох.
С приходом психолога и ее почти медитативных монологов дыхание выравнивается, насыщая мою загустевшую от отчаяния кровь кислородом, разжигающим искру так и не затихшей ярости.
Я думаю, о том, что у меня уже отобрала эта сучья болезнь, и понимаю, что сдаться ей на милость — окончательно расписаться в своей никчемности и действительно стать жалким подобием не то, что даже женщины, а человека.
Хочу ли я закончить свою жизнь, так и не выиграв в ней ни одной битвы?
Нет. Определенно, нет.
И даже, если мне так и не удастся победить, я хочу уйти с мыслью, что впервые боролась до самого конца, впервые не сдалась, не прогнулась под обстоятельства и не позволила с легкостью стереть себя в порошок.
На этом тупом, злом упрямстве я позвонила своему онкогинекологу и договорилась о встрече, готовая начать эту чертову борьбу за себя. Просто за себя, потому что больше у меня ничего не осталось.
47. Лариса
— Хотела тебя обматерить, что не предупредила об отмене прошлой записи, но вижу, дело — труба, — заключает Мамочка Доу, глядя на меня через зеркало и не скрывая неодобрения.
Вид действительно впечатляющий. Похудев за прошедшие три недели еще на несколько килограммов, я была похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется.
Забавно, учитывая, что желания встретиться с праотцами у меня заметно поубавилось. Расставание с Богданом, выкидыш и последовавший за этим срыв встряхнули меня в достаточной степени, чтобы распрощаться с выжигающей желание жить депрессией и включиться в борьбу.
Обследования, анализы, операция в ходе которой, мне удалили, к счастью, только один яичник, визиты к онкопсихологу, и море книг, статей на тему моего диагноза — такой стала рутина. Конечно, я не забывала и про работу. Точнее — мне не позволяли забыть. Открытие было уже через считанные дни, поэтому все пребывали в режиме дедлайна и повышенного напряжения. Меня же все это теперь беспокоило постольку — поскольку, основную часть взваленных на себя обязанностей я в кои-то веки переложила на помощников и замов, которые, конечно же, были этим крайне недовольны, но кого это волновало? Уж точно больше не меня, кое-как передвигающуюся после операции.
До сих пор недоумеваю, почему раньше не делегировала обязанности? Хотя с моей тягой к перфекционизму и контролю, наверное, удивляться не стоит. Я бы, если честно, и дальше тянула лямку за всех, и лезла во все процессы, но, когда осознаешь, что смерть дышит тебе в затылок, тратить себя на выбор скатертей и шрифтов для буклетов меню совсем не хочется. Так что теперь этим занимаются, как и положено, дизайнеры, а я… я пока еще ничего особо не хочу, кроме как победить эту суку, что отсчитывает внутри меня секунды.
В конце следующей недели мне предстоит пройти первый курс химиотерапии, как раз, сразу после открытия ресторана, поэтому я решила подготовиться немного загодя, чтобы привыкнуть к себе такой, какой буду в течении… Думаю, лучше не загадывать. Собственно, поэтому я и приехала к Мамочке Доу.
Обкорнать себя самой в одиночестве — верный способ скатиться в очередную истерику.
— Итак, что мы делаем сегодня? — задает Мамочка Доу свой главный вопрос и тут же добавляет. — Только не говори «как обычно», по лицу вижу, что готова к экспериментам.
У меня вырывается хриплый смешок. Насчет своей готовности я бы, конечно, поспорила, но в целом и общем, настрой считан блестяще.
— Налысо побрить, — выдаю сдавленным голосом, глядя на свое обескровленное, выцветшее лицо в отражении.
— Хорошая шутка, — смеется Мамочка Доу, а у меня внутри все начинает дрожать и горло сводит спазмом. Качаю головой и едва слышно, предупреждая вопросы, впервые признаюсь:
— Это не шутка. У меня рак.
То, как меняется выражение всегда нахального лица с шокированного на сочувствующее провоцирует слезы. Склонив голову, жмурюсь и даю себе мысленных пощечин. Не хватало еще расклеиться перед посторонним человеком. Я ведь в салон пришла для чего? Чтобы привычка сдерживаться на людях не позволила жалости к самой себе взять надо мной верх, но видимо, это сильнее меня.
— Рыжуля, ну как же так, — сокрушенно шепчет Мамочка Доу, осторожно касаясь моей спины. Я же изо всех сил кусаю губы, что не заплакать и пожимаю плечами. Сама бы хотела знать ответ, но пока еще никто однозначный не дал, хотя предположений, безусловно, куча. От стресса, подавленных эмоций и прочего негатива до генетики с кармой наперевес. Выбирай, как говорится, что душе ближе.
Мне ближе, обычно, держать себя в руках и не задаваться бессмысленными «почему, да за что», но с приходом этой болезни, все ощущается не так, как всегда. Психолог утверждает, что это абсолютно нормально, что мое эмоционально-психическое состояние сейчас крайне нестабильное, так как на психику идет серьезная нагрузка и давление, но меня все равно бесит эта непроходящая уязвимость.
Делаю глубокий вдох и тихий выдох, и таки беру под контроль свои эмоции.
— Ладно, слезами горю не поможешь, так что… давай приступим, — утерев нос, заключаю, чтобы не смущать лишний раз Мамочку Доу, да и самой тоже как-то уже успокоиться.
— Вот и правильно, крошка! — всхлипнув, с силой сжимает эта большая, черная женщина своими пухлыми ладонями мои костлявые плечи, а потом ловит мой взгляд и, улыбнувшись по-матерински, горячо заверяет. — Не волнуйся, Мамочка Доу сделает все по красоте, а потом, если захочешь, подберет тебе первоклассные парики. От настоящих волос не отличишь. Главное — не переживай о такой мелочи. Вырастут. А ты и без них останешься роскошной, красивой бабой. Уж поверь мне, я тут всяких вижу, им даже волосы не помогают. Кстати, — оживляется она, вспомнив что-то, — у меня есть девочка одна. Да-да-да… Как же ее? Харпер, кажется. Так вот у нее был рак шейки матки. Тоже приезжала ни раз и ни два сбривать волосы, было несколько курсов химиотерапии. Сначала тоже плакала, а потом уже с улыбкой вся заряженная на борьбу. И что ты думаешь? Победила ведь! Мало того, родила недавно. Сама!
Я хмыкаю невесело, после выкидыша тема для меня крайне болезненная, и я не уверена, что когда-нибудь еще так рискну, хоть и заморозила зачем-то яйцеклетки по совету онкогинеколога.
— Так вот я к чему, — продолжает Мамочка Доу. — Она ведет терапевтическую группу поддержки женщин с онкологией…
— Ой, нет-нет-нет. Душевный стриптиз — это не мое, — начинаю качать головой, уверенная, что ничего такого мне не надо и вполне достаточно психолога, но Мамочка Доу настаивает.
— Так послушай сюда, крошка, я дам тебе этот чертов номер, и пусть он у тебя лежит. Сегодня ты в норме, а завтра может быть так хреново, что свет станет не мил. И вот тогда возьмешь эту визитку и сходишь, послушаешь, как люди справляются, как борются, как живут. Гарантирую, тебе после этого станет легче просто от мысли, что ты не одна такая.
— Не думаю, что это поможет, — продолжаю стоять на своем, уверенная, что от таких историй впаду в еще большее уныние. Тут бы со своей болью справиться.
