Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина
— Не то слово, припадки каждый час, — хмыкает Богдан невесело.
— Даже не знаю, чем тебе помочь, милый.
— Ты уже помогаешь. Без тебя я бы с ума тут сошел.
— Как мама?
— Да никак. Как овощ после препаратов.
— Мне так жаль…
— А мне нет, — признается он на эмоциях. — Знаешь, может, это ужасно звучит, но, когда она в психушке, мне спокойнее. Каждая ее ремиссия, как бомба замедленного действия — никогда не знаешь, в какой момент переклинит и на ком. И самое поганое — это тупо бег по кругу, из которого выход только один. Ей не становится лучше и не станет, наоборот — с каждым разом лишь хуже и хуже. Из-за препаратов она все меньше похожа на себя. Иногда глядя на нее, я понимаю, что в ней давно уже нет ничего от моей матери и, как бы это ни прозвучало, но я буквально давлю в себе желание, чтобы все, наконец, закончилось. Знаю, я — хуевый сын, но тащить ответственность за человека, любить лишь воспоминания о нем, не сожранном болезнью — это… Я устал. Ты не представляешь, как я устал, дроля…
Он замолкает, а вместе с ним замолкает мое загнанное от душащего меня отчаяния сердце, разбившееся на ошметки об острые ребра и понимание, что для меня значит это искреннее, полное бессилия «устал».
Смахнув текущие дорожками слезы, утешаю моего любимого мальчика, отдавая последние силы, чтобы только он не почувствовал в моем голосе ни единой горькой ноты и не догадался, какой ценой дается мне каждое слово.
Слово, которое я никогда не скажу.
В это мгновение вдруг понимаю самоубийц. Когда боль становится такой невыносимой, что не умещается в теле, ей ничего не остается, как стекать кровавой водой по акриловой стенке.
40. Лариса
«Буду через двадцать минут» — сообщение заставляющее меня подскочить на кровати и тут же пожалеть об этом. Голова моментально идет кругом, пока разноцветные мушки застилают глаза. Закрываю их и на мгновение проваливаюсь в спасительную темноту.
Мысль — вот бы из нее не возвращаться никогда, — острым осколком впивается в мозг уже не в первый раз за последние дни, которые я провела, тупо пялясь в потолок, лежа на кровати.
Как только Денис уехал на выходные к отцу, депрессия окончательно взяла бразды правления в свои костлявые, уродливые руки, высасывая из меня все силы и желание что-либо делать. Я забила на работу, на врачей, на себя, на жизнь. Только звонки Богдану поддерживали мою связь с реальностью, в остальном — полнейшая апатия и неопределенность.
Я не знала, что мне делать, не могла ни на что решиться, да и не хотела. Просто закрывала глаза, позволяла слезам стекать по вискам куда-то в волосы и пряталась, как маленькая девочка в своем домике из одеял. У меня не было ни гнева, как такового, ни торга, ни отрицания. Этот сучий диагноз не оставил мне ничего.
Прими или сдохни.
Последний вариант пока выглядел привлекательней всего, ибо лишал выбора, которого по сути и так нет.
Да и из чего тут выбирать? Оставить ребенка и таки отправиться на тот свет? Или бороться? Но за что?
За детей, которые знать меня не хотят, потому что не вписываюсь больше в удобные для них рамки? За жизнь, в которой не будет ни любимого мужчины, ни моих робких планов и мечт, которые я только-только шепотом начала себе позволять и так прикипела, что теперь не знаю, как пережить их крах? Или за что?
Все психологи мира наверняка сказали бы «за себя». Но что у меня от себя, для себя?
Увы, ответа не нахожу. Точнее он есть, но опять же психологи бы сказали, что неправильный.
Нельзя идентифицировать себя через чувства к другим людям: будь то родители, дети, друзья, партнеры. Однако я так и не научилась иначе. Не нашла себя, не обрела свою ценность вне любви и отношений.
Лариса-дочь, Лариса — мать, Лариса — жена, Лариса-возлюбленная, Лариса — друг — все это имело смысл, а просто Лариса… Что с ней делать?
Найти, понять, обрести? Наверное, стоило бы уже, наконец, может, именно поэтому по итогу ни с родителями, ни с детьми, ни даже с Надей у меня ничего не вышло, как впрочем и ни с кем из мужчин. Один Богдан меня горемычную сдюжил, но в этом, конечно же, нет ни грамма моей заслуги. Просто мой мальчик замечательный, и даже его сомнительное прошлое не убедит меня в обратном, тем больнее от него отказываться. Пусть у нас изначально не было будущего, учитывая разницу в возрасте, но у нас было время. Теперь нет и его. И от этого безысходность рвет на части.
Я вспоминаю, как много потеряла из-за своей неуверенности и загонов. Сколько эмоций упустила по собственной глупости, сколько улыбок, смеха, поцелуев, любви. А жизнь, оказывается, действительно очень-очень коротка. Моя, как женщины, догорала свои последние дни. И я не имела права тащить Богдана в надвигающийся ад, взваливать на него еще и себя, когда там мать, бабушка и такое прошлое.
Слишком много немощных женщин на одни плечи. Даже, если они сильные и готовые взгромоздить на себя еще одну ношу, я слишком люблю своего мальчика, чтобы вынуждать проходить через такой кошмар. А он бы прошел, не бросил. Поначалу из любви, потом из жалости, а после просто из чисто человеческого долга. Но я не хочу так, не смогу, не выдержу. Если не умру от проклятой болезни, то от непрошенной благотворительности с запахом разлюбленности — наверняка. Сердце разорвется, душа сгорит.
Забавно, всегда звала щенком его, но псина по итогу здесь только я: истинная сука, уходящая, чтобы сдохнуть в одиночестве.
Как там говорят: «если любишь — отпусти». Честно, раньше не понимала это выражение, а теперь… Теперь знаю, что оно, как раз, для таких случаев. Но боже, как же меня ломает, как же ломает! Я не могу… Во всяком случае, не сегодня.
С этой мыслью, цепляюсь за спинку кровати крючками дрожащих пальцев, стараясь заставить ватное тело встать и привести себя в порядок.
Позволить Богдану увидеть меня в таком состоянии — нет, я еще не настолько поехала крышей.
Кое-как свесив тощие ноги с кровати, сталкиваюсь со своим отражением в зеркале напротив, напоминающем о моем неизбежном угасании, и думаю, что нужно запретить зеркала в этом доме.
В ванной желание расколотить их становиться нестерпимым, ибо чем больше смотрю на себя, тем больше, кажется, что каждая моя заостренная черта так и кричит о смерти. И пусть душ, маска и сыворотки слегка спасают положение, с серостью кожи от двухдневного пребывания в четырех стенах и красными, заплаканными глазами, увы, сделать ничего не получается.
Знала бы, что Богдан все-таки по пути в Лас-Вегас заскочит домой, конечно, так бы себя не распустила. Но я была уверена, что он сразу отправится на взвешивание. И честно говоря, не особо понимаю теперь, с чего вдруг такая пертурбация планов, тем более, перед самым боем. У Дяди Сэми там не то, что припадок должен случиться, а апокалипсис.
У меня он самый, что ни на есть. Подготовиться к встрече с любимым мужчиной за двадцать минут, когда ты едва соскребаешь себя с кровати — задачка не то, что со звездочкой, а миссия из разряда невыполнимых. Однако, жизнь упрямо и решительно всеми способами делает из меня бойца. Осталось лишь остановиться на предпочтительном поле боя.
Но об этом я подумаю завтра.
А пока моя битва за минус хотя бы лет пять от моих потрепанных сорока приносит очередное поражение. Я успеваю только замазать синяки под глазами консилером, нанести тональный крем и накрасить ресницы, что картину совсем не улучшает, когда раздается трель звонка.
В халате с мокрой головой, но проклюнувшейся вдруг радостью от долгожданной встречи, мчусь, насколько это вообще возможно в моем состоянии, открывать дверь.
Стоит выпорхнуть за порог, как по-весеннему теплый воздух ударяет в лицо вместе с солнечный светом. После двухдневного царства тьмы он похож на лимонный сок, брызнувший случайно в глаза. Щурюсь, не успевая ничего рассмотреть, кроме ярко-оранжевого пятна, а в следующее мгновение меня отрывают от пола сильной рукой и начинают кружить.
