После того как мы упали (СИ) - Любимая Мила

— Он тебя бил?

— Бил, — подтвердила мама. — Потом извинялся, в ногах валялся, клялся, что такого больше не повторится.

— А ты?

— А я — дура, — мать тяжело вздохнула. — Прощала, конечно же. Думала, что у нас чувства, что мы суждены друг другу. Как обычно бывает в семнадцать лет. Я окончила школу, поступила в техникум, мечтая, как отучусь на парикмахера… и забеременела. Мы поженились. Семейная жизнь в ее глубине не так идеальна и проста, как кажется. Мы ссорились буквально из-за всего. Из-за денег, из-за невкусного супа, из-за того, что он часто пил со своими дружками…

— Почему же ты не ушла?

Ненавижу все эти истории про домашнее насилие. Нельзя оправдывать рукоприкладство любовью. Никак!

Бьет — не значит любит.

Бьет — это статья Уголовного Кодекса.

— Мне некуда было бежать, — пожала плечами мама. — Мы с Валерой оба из детдома. Всю детство вместе… а потом одна школа… к тому же я боялась, что, когда я опять уйду, он вернет меня и убьет. Я ведь пробовала сбежать от него, но он всегда меня находил… да и после рождения Марка Валера ненадолго успокоился.

— И после взялся за старое?

Чёрт.

Никто не должен жить в шкуре загнанной зверушки.

Ни одна женщина не заслуживает становиться грушей для битья. Но, к несчастью, такое сплошь и рядом. Просто жертвы абьюза не кричат об этом направо и налево, не выносят сор из избы…

— Да, — подтвердила мать. — Уже и извиняться перестал. Его уволили с работы, он стал больше пить, подсел на наркотики и азартные игры. А дальше… дальше крупно проигрался. Лишился квартиры, которую ему выделило государство. Включая все наше имущество. Мне пришлось продать и своё жилье, чтобы рассчитаться с теми, кому он задолжал.

Сериал какой-то про лихие девяностые. Дикость!

— Почему ты не пошла в полицию?

— Толку-то? В этом бизнесе очень серьезные и опасные люди крутились. Тем более, это было начало девяностых, Ян.

— Ты ушла от него или его кто-то прихлопнул по доброте душевной?

— Жить с ним становилось все более невыносимо. Я набралась смелости, собрала свои вещи и сына, купила билет, чтобы уехать в деревню к своей знакомой, которая обещала пристроить меня на первое время. Вот только далеко не уехала. Валера нашел меня на вокзале. Я просила помощи у прохожих, у охраны вокзала, но… ты же понимаешь, как это бывает. Мы — муж и жена, сами разберемся.

Сука.

Бессердечные жестокие твари.

До всех доходит только тогда, когда любящий муж в порыве (страсти, очевидно) уже пристрелил или зарезал свою жену. Конечно, и наоборот бывает. Но у нас другая история.

— Он продал тебя в какой-то притон? — предположил сухо.

Хотя на душе в этот самый момент демоны восставали из пекла.

— Но до этого забавы ради подсадил на бутылку, — мать тяжело вздохнула, собираясь с мыслями. Взгляд ее не выражал абсолютно ничего, оставался стеклянным, спокойным. — И у нас забрали Марка. Ему было всего около трех месяцев. Хуже всего, я вовсе не боялась, что моего сына кто-то усыновит, навсегда заберет у меня. Наверное, я даже надеялась на это. Потому что я как мать ничего не смогла бы сделать для него. Я была слабая…

— Чем все закончилось?

Кажется, мне даже дышалось труднее сейчас. Разговор не для слабонервных. Обратная сторона любви и страсти во всей ее красе.

— Хозяин борделя, где я работала, положил на меня глаз. Влюбился, как глупый мальчишка. Предложил мне стать его любовницей, помочь избавиться от мужа, вернуть ребенка… первое время все было хорошо. Я развелась с Валерой, переехала к новому мужу, началась другая жизнь.

— В чем подвох?

— Тот же ночной клуб изо дня в день, на полставки стриптизерша, на полставки — шлюха. Но я была в завязке, долго лечилась от зависимости. Держалась. Где-то через полгода забеременела от твоего отца двойней и родила… тебя.

Жееесть.

У меня мог быть еще один брат? Или сестра?

— Что случилось, мам?

— Девочка родилась уже мертвой, — безучастно ответила мать. — Виной, видимо, был мой слабый и истощенный организм. Я оказалась не способна выносить двоих здоровых детей.

— Ты сорвалась? — сглотнув, спросил.

Ее можно было понять. Понять — не оправдать. И представления не имею, что такое — родить мертвого ребенка.

— Послеродовая депрессия, истерики, срывы… и как итог, я снова начала пить, курить и больше того — пристрастилась к наркотикам. Мне стыдно говорить такое тебе, Ян… до сих пор стыдно. Я оплакивала свою мертвую дочь, но совсем забыла, что у меня остался ты. Ты был маленький, нуждался в своей маме… а я… мне уже ни до кого не было дела, кроме себя и того, где достать еще дозу. Поэтому я и связалась с твоим отцом, начала его шантажировать, лишь бы он заплатил побольше денег. Он их дал и увез тебя. Тогда я ни о чем не жалела.

Это я знал.

Как и то, что моя настоящая мать подписала добровольный отказ от родительских прав. Отец и наша с Димасом мама вступили в законные права. Мама оформила опекунство…

Если кто-то скажет, что настоящие мужчины не плачут, не верьте!

Я, конечно, не рыдал, как девчонка, но к горлу подступило крайне неприятное чувство. Все мои внутренности словно вдруг сжались под напором и мне хотелось выпустить эту боль, избавиться от нее.

— Что твой мужик?

— Его приняли скоро. Посадили, то есть. За мошенничество, рэкетирство, воровство и прочее.

Твою мать, какие-то бесконечные хроники криминальной России.

— Как ты выбралась из всего этого?

Дерьма…

— Банально, — усмехнулась мама, задумчиво наматывая на палец длинный светлый локон. — Попала в больницу с передозом. Меня едва откачали. Вернулась на работу в клуб. Ничего другого, как крутиться на шесте я и не умела. В то же время к нам пришла новенькая. Жанна… такая хорошая, воспитанная девочка. Все удивлялись, как ее занесло в наш ад. Как-то мы с ней разговорились… Жанна впахивала на трех работах, зарабатывала на дорогостоящую операцию своей дочке. Запомнила ее на всю свою жизнь. В тот момент почувствовала себя ничтожной, аморальной, просто тупой кукушкой, бросившей своих детей. С того дня я не выпила ни капли алкоголя, не выкурила и одной сигареты. Говорят, бывших наркоманов не бывает, все однажды срываются. Но пока мне удается оставаться таким человеком, такой матерью, которую заслуживают мои сыновья… — она вдруг звонко рассмеялась, словно пыталась разрядить обстановку. — И я встретила своего мужчину. Он полюбил меня такой, какая я есть. Вместе мы справились. Вернули Марка… нашли тебя.

А я, мудак, слышать ничего не хотел.

Не мог просто дать ей сказать, выговориться!

Откуда я мог знать, через что она прошла? Что не только я один страдал, но и она тоже?

Я ее не пытаюсь оправдать.

Безусловно, мама с избытком накосячила в этой жизни.

Но…

У каждого есть своя правда.

У меня одна, у нее другая.

Люди либо принимают друг друга, либо нет. Третьего не дано.

И я сделал свой выбор.

— Не думаю, что злюсь на тебя, — медленно произнес я. — Я давно на тебя не злюсь. Я не хотел тебя видеть, считал тебя чужой… так было проще.

— Я все понимаю, Ян.

— Хорошо.

— Хорошо… — она тепло мне улыбнулась. — Можно я тебя обниму?

Сил у меня хватило только на то, чтобы кивнуть.

Ну всё…

Пацан почти расклеился.

Почудилось, что она слишком быстро двигалась. Как вампир со сверхскоростью.

Вот мама сидит в кресле, а в следующее мгновение уже опускается рядом со мной и обнимает меня, прижимая к себе.

Вдохнул ее запах.

Несмело, осторожно. Будто оказался в джунглях среди ядовитых растений, где каждый вдох мог оказаться последним.

— Я так рада, что ты пришел, Ян.

— Я рад, что мы поговорили.

В груди как будто что-то треснуло, надломилось с треском. По всему моему существу расползалась невиданная теплота. Как сахарная вата, тающая во рту.

— А теперь рассказывай, кому я обязана за такой щедрый подарок, — усмехнулась мама, в шутку ткнув меня в плечо. — Кто она?