Любовь ощущалась именно так (ЛП) - Оливия Джули

— Ох ты. Ну, тогда это неловко, — говорит Берни в наступившей тишине, постукивая пальцами по своему круглому животу.

Снова взрыв хохота — ото всех, кроме меня.

— Я с тобой, Берни.

Он подпрыгивает на месте, и в свете софитов сверкают крошечные пылинки, взметнувшиеся с его перьев.

— Подожди, подожди, Гриффин Харви знает Берни Бёрда? — Его пернатая лапа указывает на него самого.

Господи.

Конечно, я знаю Берни Бёрда. Кто из рождённых в девяностых его не знает? Я провёл за ним и командой «Птиц на районе» больше послеобеденных часов, чем с собственными родителями. Птицы перекочевали со мной и во взрослую жизнь. Это было единственное шоу, которое успокаивало Аву по ночам, пока его без церемоний не сняли со стриминговых платформ шесть месяцев назад. Увидеть Берни за пределами голубоватого свечения телевизора в тёмной гостиной — почти как встретить знаменитость.

Я снова бросаю взгляд на руки, засунутые в него внутрь.

Очень осквернённую знаменитость.

Бедняга.

Мы провели вместе много долгих ночей, и вот мы снова здесь. Оба смущены. Оба унижены.

Я оглядываюсь назад, ища кого-нибудь — любого, — кто стащил бы меня с этой чёртовой сцены.

Мой менеджер Джимми не двигается с места. Мы всегда функционируем как тот самый закон движения. На каждый мой хмурый взгляд у него находится равная и противоположная реакция: сияющая улыбка. И сейчас каждый его кривой зуб сверкает мне в ответ, пока он возбуждённо показывает два больших пальца вверх.

Мягкое перо касается моей руки. Я резко оборачиваюсь к Берни. Его лапа отдёргивается, и он встряхивает плечом, изображая дрожь. Зал снова смеётся.

Берни наклоняется ближе.

— На телевидении можно бояться.

— Я не боюсь, — возражаю я. Слова звучат резко, потому что он снова вздрагивает. Ещё один взрыв смеха из зала.

Я не боюсь. Меня бесит, что я сам влип в эту историю, просто не обратив внимания. Это шоу должно было стать моим последним телевизионным появлением на несколько месяцев — сделать его по-быстрому, и домой, — но теперь… я разговариваю с чёртовой птицей.

— Иногда, когда я боюсь, — задумчиво произносит Берни Бёрд — господи, давайте уже прекратим, — я закрываю глаза и очень сильно думаю о том месте, где хотел бы оказаться. Где бы вы хотели оказаться?

Я хотел бы быть дома со своей дочерью, петь ей колыбельные на ночь. Чёрт возьми, я хотел бы сидеть с гитарой на коленях и писать следующий альбом. Но второе — далёкая фантазия. Я не писал новый материал почти год.

Вместо этого я здесь. С куклой, которая велит мне закрыть глаза.

Я смотрю в круглые, как пинг-понговые мячики, глаза Берни и рычу:

— А ты вообще можешь закрыть глаза?

Его пернатая лапа тянется вверх и лихорадочно хлопает себя по глазным яблокам. Клюв кривится, сплющивая его лицо в разочаровании. Зал замечает отсутствие у него век в тот же миг, что и он сам. Смех взрывается в студии. Это лишь поднимает мой пульс выше.

— Забавно, — говорит Берни. — Никто раньше этого не замечал.

— Чего не замечал?

— Ну, — говорит он, снова указывая на глазные яблоки, растопыривая пальцы. — Что мои глаза не могут закрываться.

— Ты не знаешь, что ты кукла? — говорю я с каменным лицом.

Он снова корчит гримасу в сторону зала.

— А ты не знаешь, что с тобой трудно брать интервью? — парирует он со скрипом. Зал взрывается смехом. У меня сжимается грудь.

— Справедливо, — честно отвечаю я.

Внезапно я чувствую себя так, будто снова вернулся на промотур.

Гриффин «Он вообще хочет здесь быть?» Харви.

Гриффин «Он действительно это сказал?» Харви.

Так называемый «сердцеед» Гриффин Харви. Музыкант, вдохновляющий на содержательные вопросы вроде: «Гриффин, вы одиноки и не ищете ли любовь в ближайшее время?»

— Это не ваше грёбаное дело, так ведь? — ответил я тогда.

То конкретное интервью разлетелось по сети. Ещё бы. Обычно мне бывает стыдно за срывы, но… что ж, у того репортёра был отвратительный тайминг.

Берни прочищает горло.

— Ладно, Фин… Можно мне называть тебя так? Фин? — В ответ на моё молчание он добавляет: — Окей, а как насчёт Гриффи? — Он вглядывается в меня. — Можно Гриффи?

Я бурчу:

— Давай.

— Отлично, так вот, Гриффи, как насчёт того, чтобы подтянуть твои навыки интервью, а? Мы попробуем пару вещей, хорошо? Я заставлю тебя… — он тычет меня пальцем в грудь, — …смеяться.

Я поднимаю бровь. Зал посмеивается над отсутствием моей реакции.

— Окей, окей, — продолжает он. — Кхм. Тук-тук.

— Кто там?

Берни тут же выглядит озадаченным, прикладывая одну пернатую лапу к груди.

— Ты не собираешься открыть мне дверь?

— Ладно, — медленно говорю я. — Я открываю дверь.

Берни с шумом выдыхает.

— Ты всё делаешь неправильно. — Он изображает, как открывает дверь, вместо того чтобы просто объявить об этом, как сделал я. Его ладонь совершает жест «та-да». — Вот. Так.

— Тогда дверь открыта.

— Нет, нет, нет. Давай начнём сначала. — Он изображает, как закрывает её, раздражённо качая головой.

Я выдыхаю. Стены начинают крениться, пальцы дёргаются. Я опускаю взгляд в пол, пытаясь найти что-то неподвижное. Точку опоры — место, за которое можно зацепиться. Это всегда помогало мне в прошлом. Человек в толпе. Пылинка на сцене. Но вместо того чтобы найти что-то устойчивое, по моей груди разносится ощущение, словно барабанная палочка ударила по тарелке. Потому что подо мной нет пола — только зелёные глаза, смотрящие в ответ.

Женщина.

Я забыл, что она управляет Берни. Её широко распахнутые глаза сияют, как изумруды, в свете студийных ламп.

Нет пола. Но всё равно устойчиво. Опорно.

Она моргает от недоумения. Я замечаю знакомые тени под её глазами — такие же тёмные линии, что глядят на меня из зеркала. Она устала. И внезапно до меня доходит, чёрт возьми, что мы делаем.

Это не грубый репортёр, лезущий в мою личную жизнь. Это даже не птица. Это женщина с куклой на руке, которая изо всех сил пытается играть в игру, чтобы доставить радость другим. А я веду себя как последний мудак.

Возможно, у меня в жизни бардак, но эта женщина рассчитывает на меня. Так же, как Джимми, мои коллеги по группе и Ава.

Соберись, Гриффин.

Я сжимаю кулаки, выпрямляюсь и снова встречаюсь взглядом с Берни Бёрдом.

— Ладно, давай начнём сначала, — объявляю я. Сердце колотится, и мне хочется только одного — уйти домой. Но я здесь.

Я сам изображаю, как рывком открываю воображаемую дверь. Наступает крошечный миг паузы, но затем Берни прыгает вперёд и захлопывает её.

Я открываю снова.

Он захлопывает.

Я открываю.

Зал с неуверенностью снова начинает смеяться.

— Нельзя же просто хлопнуть дверью у меня перед носом, — притворно возражаю я.

— А почему нет? — спрашивает он.

— Потому что это грубо.

Постепенный смех нарастает.

— Это я груб? — говорит он. — Это ты груб.

— Я постараюсь не быть. А теперь давай сделаем это.

— Что сделаем?

— Открой дверь, Берни.

— Какую дверь?

— Дверь. — Я открываю её.

Птица замолкает. Зал затаив дыхание ждёт.

Наконец он подаётся вперёд и шепчет:

— Ты же знаешь, что здесь нет двери, да?

На этот раз зал взрывается хохотом, и я тоже издаю короткий смешок — звук странный и неловкий.

Берни меня разыграл. Ну, то есть она.

Я смотрю вниз на женщину у моих ног. Она смотрит на меня снизу вверх с сияющей улыбкой. Пылающие щёки и сверкающие глаза. Чистая радость.

Тарелка в моей груди звучит снова.

Начинается музыка. Саксофоны, барабаны, джаз.

Внезапно ведущий пританцовывает рядом с нами в тесном пространстве за перегородкой, сияя в камеру.

— Всем привет! Берни Бёрд и Гриффин Харви!

Зал безумно аплодирует. Мои нервы на пределе. Всё онемело. За сценой Джимми свистит. Я чувствую, как в кармане вибрирует телефон.

Несмотря на всё это, я не могу удержаться от того, чтобы украдкой бросить последний взгляд на женщину, скрытую от зрителей за перегородкой. Она ухмыляется, глядя в монитор — на телевизионную картинку, где мы: я, ведущий и птица.