Наглый. Плохой. Злой (СИ) - Орлова Юлианна
Леша хмурится, осторожно касается моей руки и вздыхает:
— У тебя перелом нескольких ребер, перелом носа, сотрясение мозга, трещина в ключице, и множественные ссадины, ушибы, глубокие царапины от битого стекла, тебя зашивали. Под вопросом был компрессионный перелом позвонка, но, слава богу, он не подтвердился. Спецназ был, и я там был… и ничего у этого ублюдка уже не выйдет, будь уверена.
— Как ты там оказался вместе с ними?
— Он держал меня в подвале вашего дома. Ты знала, что там три уровня? Больной ублюдок построил там целый подземный улей. Мразь, блять. Ничего более надежного, чем этот дом, у него не было, как оказалось.
— Так, расскажи мне все, пожалуйста, детально.
ГЛАВА 40
ЯНА
Леша сидит передо мной понурив голову, словно все сказанное впоследствии ему очень не нравится, и он не хотел бы делиться такими деталями.
— Я хочу знать все.
— Что ж, тогда стоит начать с того, что я не планировал некоторые события, которые с тобой случились. Тебя не должны были найти. Я допустил ошибку, посчитав, что в Европе ты в безопасности, и не подумал, что ублюдок может решать вопросы на столь высоких уровнях. За это я виноват перед тобой сильнее, чем можно себе представить. Я не знаю, что сделать, чтобы ты простила меня. Потому что я даже сам себя простить не могу. Ненавижу за это, — рычит он и опускает голову мне на руки. Вот теперь я вижу глубокие ссадины и зашитые раны.
Он настрадался не меньше меня, а может даже и больше. Сердце предательски екает, и я со стоном втягиваю поглубже кислород в легкие, отчего моментально морщусь от боли.
Внезапно дверь открывается, и палату входит мама с незамысловатой гулькой на лице и с глубокими синяками под глазами. Одежда несуразная и как будто бы одета невпопад, первое что выпало из шкафа.
— Доченька, солнышко мое, — со слезами на глаза проговаривает, прижимая к груди папку.
А мне на нее смотреть не хочется. Я отворачиваюсь, пряча взгляд на чем угодно. На самом деле я понимаю, что грядет разговор, но не понимаю, что мне ей сказать, чтобы она поняла меня, если все еще не понимала.
Все это время, что я положила на алтарь. Свою жизнь положил, лишь бы мои родные были целы. Конечно, нечего было ожидать другого, если я добровольно на это пошла, но почему совершенно чужой человек искал варианты, а мои родные — нет.
— Я выйду, — Леша целует мою ладонь, поднимает голову и играет желваками. на мою мать не смотрит, она тоже не произносит ни слова. Как будто тут я вообще сама нахожусь.
Меня берет злость.
— Не надо выходить, — указываю Давыдову совсем другим тоном, таким, что аж у самой кровь в жилах стынет. Интонации учтиво показывает, как именно я отношусь к данной ситуации.
— Вам надо поговорить, я буду прямо за дверью, — бескомпромиссно заявляет Давыдов, и я бросаю в него недовольный взгляд.
Я бы хотела просто в тишине побыть, а не снова выяснять отношения с матерью.
Как только Давыдов выходит, она садится на его место, и теперь я по-настоящему не понимаю, как себя с ней вести и о чем говорить.
Только обида душит горло.
— Я понимаю, что ты не хочешь со мной говорить. И понимаю, что ты никогда меня не простишь, но все же. Я прошу у тебя прощения. Какой бы я плохой ни была, я твоя мама, и я тебя люблю, как бы тебе не казалось иначе, — произносит ломающимся голосом. — И я очень переживала, я волновалась о тебе, места себе не находила. Понятия не имела, что с тобой и где ты. Папа поднял все свои связи вместе с Кириллом, — на последнем она спотыкается.
С Кириллом.
Она называется его по имени? Я печально улыбаюсь, ощущая одновременно саднящую боль на губах и в груди, это сложно вынести.
— Мама, он меня убивал. Планомерно и изощренно, а ты называешь его Кириллом? Это ублюдок, садист и убийца, и если ты еще не поняла, то я тебе скажу: если бы не вмешались другие, сегодня ты бы сидела у меня на могиле. Понимаешь? Мне все казалось, что я должна вас защитить, но спустя столько лет защищать меня должны были вы, вы, мои родители, а не я, ваша дочь, ценой собственной жизни! — срываюсь и чувствую, как по щекам снова текут слезы.
Почему я должна такие простые вещи пояснять взрослому человеку?!
Нервный смех душит, а одновременно с тем я плачу. Плачет и мама, стирает слезы, тянется ко мне, но я отворачиваюсь. Мне не надо от нее нежности, она больно била меня много лет подряд.
— Мы с папой думали, как сделать так, чтобы тебя вытянуть. Мы работали над этим, мы старались сделать кое-что, чтобы минимизировать риски… для всех.
— Знаешь, мам. Я сама виновата. Не надо было делать то, что я сделала, все мы взрослые люди, но я не знала, что все будет так. Если хочешь — я была к этому не готова. И быть может, знай я наперед, как все это будет, может и не согласилась бы. Лучше сидеть в тюрьме и быть бедным, чем проживать все то, что проживала я. Это бесчеловечно, это неправильно, никто не должен это выносить!
Руки сжимаются в кулаки, и я только сейчас понимаю, что это действие дается мне крайне сложно, и приносит невыносимую боль.
— Я понимаю, доченька, я так виновата перед тобой, так виновата. И папа, он корит себя, винит во всем, и когда мы все узнали… мы… чуть с ума не сошли. Ему плохо стало, он сейчас в больнице этажом ниже. Не думай, что если бы мы знали всю правду, то мы бы ничего не сделали. Мы бы горы свернули.
Папа в больнице. Сердце екает, и я прикрываю глаза от устоявшейся уже усталости. Ее так много, и она с такой силой давит на плечи, что я даже лежать с ней затрудняюсь. Господи, как хочется простой жизни и просто дышать.
— Горы сворачивать надо было раньше, мама. А сейчас ради меня горы свернул другой человек, и для меня он сделал намного больше, чем вы. Он меня спас. Как бы это ужасно ни звучало, мам. А когда у меня будет ребенок, я ради него сделаю все и даже больше, буду землю носом рыть, но уберегу от всего, чего бы мне этого ни стоило. Деньги и статус никогда не будут иметь для меня большого значения, — последнее шепчу еле слышно.
Мы обе понимаем, что мою маму в определенный момент волновало именно это, пусть и будет говорить совершенно другое.
— Ты станешь прекрасной матерью, — печально улыбается она, снова пытается ко мне прикоснуться, но я отстраняю руку.
Конечно, стану.
И самое забавное во всем этом, что я впервые в жизни очень хочу ею быть, и родить от человека, который младше меня.
А когда-то я кричала, что и встречаться с малолеткой не стану. Малолеткой я считала ребят на год-два младше меня.
Мама остается, но мы молчим. Она помогает мне покушать, попить, следит за тем, как медсестры меняют капельницы и дожидается врача, который выставляет мне целый перечень диагнозов.
Затем я узнаю, что мне предстоит лечение в больнице длиною в две недели минимум. И все это время не станет для меня отдыхом.
Когда мама уходит к отцу, ее сменяет Леша, и он первым делом подходит ко мне и целует в губы. Осторожно, бережно и очень нежно.
Меня затапливает запредельными ощущениями, от которых внутри тепло-тепло как от солнышка.
— Расскажи мне все, — тяну руку к нему и бережно глажу израненное лицо.
— Что ж, тебя спасал спецназ “Альфа”, ублюдка задержали, прострелив ему икры. Теперь он инвалид. В больнице при СИЗО с охраной как у президента. Не сбежит, мразь.
В СИЗО? Значит, на него что-то все же есть, значит, он сядет. И я буду свободна от него…
— По каким обвинениям?
— Уголовные и экономические. По моим расчетам, он не выйдет оттуда никогда.
Мурашки по коже табуном. Не выйдет никогда…
— К тебе зайдет следователь. Ты можешь рассказать ему все, это не тот, которого подкупил ублюдок. Тут только правда и ничего, кроме нее, малышка, — упирается носом в мою щеку и тяжело дышит.
— Ты расскажешь мне о том, кто поучаствовал в том, что Верховцева взяли?
— Расскажу, но сначала тебе надо выздороветь. А потом мы все тебе всё расскажем.
