Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет
Больше всего я жалею, что последнее слово осталось не за мной.
— Сам заткнись, — тихо говорю я.
Я рада, что он не проснулся. Это было не самая лучшая моя реплика.
Когда я открываю глаза, первое, что я вижу, — это спящее лицо Миллера. В ранних лучах рассвета он не выглядит таким уж злым. Он выглядит… суровым, но добрым. Тень от длинных ресниц падает на высокие скулы, а трехдневная щетина окружает его мягкие губы.
Конечно, Марен влюбилась в тебя.
Слова пролетают у меня в голове прежде, чем я успеваю их удержать, и я резко сажусь.
— Проснись и пой, извращенец. И убирайся нахрен из моей палатки.
— Вот и мой маленький лучик солнца, — отвечает он. — Ты так же очаровательна в шесть утра, как и при свечах. Теперь я понимаю, почему твой отец решил свести нас, отправив тебя в это восхождение.
Я издаю звук, сочетающий в себе фырканье, смех и вздох.
— Ты думаешь, мой отец послал меня сюда, чтобы свести нас? Ты спал с моей сестрой.
— Это было целую жизнь назад. Я этого не помню, так что сомневаюсь, что и она помнит.
— Я тоже сомневаюсь, что она помнит, хотя это не имеет никакого отношения к прошедшему времени. И мой отец не мог этого хотеть. Он также не мог знать твой точный маршрут, и, что еще важнее, я на пороге помолвки.
— Твой отец ненавидит Блейка.
Мне до сих пор кажется странным, что он и мой отец — друзья. И еще более странно, что они обсуждали меня.
— Мой отец ненавидит всех. Включая тебя, скорее всего… просто он еще этого не понял. И если бы он попытался свести меня с кем-то, ты был бы последним, кого он выбрал.
Он поворачивается ко мне.
— Точно есть намного хуже.
— Я не уверена, что это правда.
Он приподнимается, подперев голову рукой.
— Серийный убийца?
— Некоторые серийные убийцы на самом деле живут счастливой семейной жизнью и совершают серийные убийства на стороне.
Он усмехается.
— Отлично. Тогда те, кто придумывают каламбуры со словом «серийный», например, называют себя убийцами хлопьев6, поедая при этом миску хлопьев.
Мои губы дергаются.
— Вот теперь ты ведешь себя нелепо. Очевидно, что такой человек еще хуже.
— Ну что ж, прогресс налицо, — говорит он, протягивая руку, чтобы подергать меня за хвост. — Мы нашли один тип людей, который хуже меня.
Фу. Ненавижу, какой он обаятельный. Ненавижу, как легко он завоевывает мое расположение.
— Круто, а теперь убирайся нахрен из моей палатки.
— Я думаю, ты имеешь в виду — убирайся на хрен из нашей палатки, Котенок, — поправляет он.
— Нет, я совершенно точно не имела в виду нашу палатку, потому что она не наша. Я должна одеться, а ты должен пойти и сказать им, чтобы они починили твою палатку.
— Ты уже надела свой базовый слой, — говорит он. — Ты переживешь, если я буду здесь, пока ты натягиваешь штаны и куртку. И я не думаю, что палатку можно починить. Одна из стоек сломалась.
— Тогда они могут найти тебе запасную, — отвечаю я.
Он садится и начинает доставать вещи из своей сумки. С неохотой я признаю, что он не собирается уходить в ближайшее время, так что мне нужно двигаться дальше и натянуть оставшуюся одежду. Я замерзаю, как только мое тело оказывается на воздухе.
— Ты же видела, сколько хлама им приходится таскать? — спрашивает Миллер, натягивая толстовку. — Ты правда думаешь, что они взяли с собой дополнительную палатку на всякий случай? По сути, им пришлось бы нанять еще одного человека, чтобы нести ее.
— Тогда они могут вернуться вниз и принести ее, — возражаю я.
Его губы кривятся, как у снисходительного родителя, который вот-вот поставит точку — возможно, потому, что я веду себя как избалованная маленькая принцесса, которой наплевать на то, как мои требования отразятся на других.
— Кит, я бы хотел, чтобы ты немного подумала, прежде чем настаивать на своем.
Ненавижу, когда он прав. Если я буду настаивать, то один из этих парней действительно проделает путь в двадцать четыре километра до ворот, а затем проделает путь в тридцать четыре километра до следующего лагеря.
— Это все еще моя палатка, — бормочу я, засовывая ноги в ботинки и хватая зубную щетку.
— Конечно, Котенок, — говорит он со смехом.
Я расстегиваю молнию на палатке.
— У меня определенно достаточно хорошая координация, чтобы зарезать тебя, — добавляю я, вылезая наружу. — И не называй меня Котенком.
Сегодня мы поднимемся на Лавовую башню, на высоту пятнадцать тысяч футов, чтобы акклиматизироваться, прежде чем спуститься и заночевать на более низкой высоте. По словам Джеральда, это день, когда нам всем будет сложно. Он объявляет об этом за завтраком, как будто главным событием восхождения будут не виды или трудности, а наблюдение за тем, как один из нас рухнет от отека легких.
За завтраком я насильно запихиваю в себя несколько яиц и наблюдаю за тем, как всем проверяют кислород. У Мэдди по-прежнему девяносто шесть. Это немного успокаивает мое волнение, хотя на самом деле это ничего не говорит о том, как она поведет себя в дальнейшем.
Вскоре после этого мы отправляемся в путь. Впервые с тех пор, как мы стартовали от Ворот Лемошо, выглянуло солнце. Или, точнее, впервые с начала пути мы оказались над облаками и деревьями, которые скрывали нас в тени. Когда я проснулась, мне было холодно, но вскоре я вспотела, поднимаясь шаг за шагом.
Мы перешли в альпийскую пустынную зону, где растительность почти отсутствует. Вместо нее — валуны и странные мелкие камни, сложенные один на другой. Хвостик Мэдди весело раскачивается у меня перед глазами, когда кто-то говорит, что это, скорее всего, мемориалы или места захоронений. Я подавляю очередной нервный всплеск напряжения.
Сегодня Миллер — моя тень. Когда набегают тучи и я начинаю замерзать, он протягивает мне немного своего шоколада, и это почему-то помогает. Когда мы пересекаем скользкие участки, образовавшиеся из-за дождя, он оказывается рядом со мной, чтобы убедиться, что я не упаду.
Меня раздражает, что мне это нравится, что меня это трогает, что я не могу продолжать злиться на него, хотя мне очень хочется. Меня раздражает, что я забываю, почему должна его недолюбливать, и что мне кажется, что это я несправедлива к нему, и, возможно, так было всегда.
Когда он впервые пришел к нам домой, в своих хаки, пуловере Vineyard Vines и с улыбкой и ямочками на щеках, я возненавидела его, сама не понимая, за что.
Я была невыносимо груба с ним каждый раз, когда мы оказывались в одном и том же месте, а он только ухмылялся. В конце концов, он начал в свою очередь грубить мне, побуждая меня сказать что-нибудь похуже, и улыбался еще шире, когда я это делала, как будто ценил эту мою черту.
Никто никогда не ценил ее.
Он спросил меня, куда я хочу пойти учиться, и я ответила:
— Наверное, туда, где мой дедушка не построил библиотеку.
— Это должно быть довольно легко, поскольку твои дедушки были чертовски бедны, — ответил он.
Он спросил, какой мой любимый предмет.
— Более приятные мужчины, с которыми моя сестра могла бы встречаться, — сказала я.
— Я просто рад, что это не математика или естественные науки, — ответил он, прекрасно зная, что это мои любимые предметы. — Женщинам не место в этих областях.
Он подначивал меня, и я ненавидела это. Нет, на самом деле я ненавидела то, как сильно мне это нравилось, до того дня, когда я зашла слишком далеко. Когда он дразнил меня насчет мороженого, и мы заговорили о том, что друг Марен пристает ко мне, он вдруг он вышел из комнаты, вышел из дома, сказал Марен, что ему нужно вернуться в город по причинам, которые были явно надуманными, и расстался с ней по смс тем же вечером.
Моя мать требовала рассказать, что я натворила, а сестра плакала, пока не заснула. Я настаивала на том, что не сказал ни слова, но, конечно же, это было не так. Это казалось ничем не хуже, чем миллион вещей, которые я говорила раньше, и все же какая-то часть меня задавалась вопросом, была ли в этом моя вина, не зашла ли я каким-то образом слишком далеко.
