Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина
Забавно было бы понаблюдать, как меняются приторные рожи собравшихся, если бы они узнали, что я ее трахаю. Какие бы тогда, интересно, у них были тосты? Она осталась бы в их глазах по-прежнему ответственной, порядочной, правильной?
Увы, могу лишь предположить, ибо одобрение этих жалких кретинов, которым по сути плевать на всех, кроме себя, дролечка ставит выше меня, выше нас, и мне тошно от этого. Так тошно, что хочется встать и вместо тоста спросить:
— Ну, и стоит оно того? Стоит?
И пусть я прекрасно осознаю, что несет меня совершенно не туда, не могу остановиться. Бесит все, злит, душит.
11. Богдан
Дроля больше не смотрит, старательно игнорируя мой пристальный, горящий взгляд. Зато рыжуля напротив палит демонстративней некуда, явно рассчитывая на флирт и знакомство.
Триггерить Ларису таким образом, несмотря на ее улыбочки лягушатнику и топтание на месте под заунывный джаз с каким-то боровом, я не собираюсь. Слишком уж это больная для нее тема, поэтому приходится прикидываться непонимающим дебилом и, встречаясь в очередной раз взглядом с рыжулей, растягивать губы в вежливой улыбке, мол, о, ну надо же, снова привет, какое совпадение. Конечно, как вариант — можно включить мудака и показать, на чем я вертел сей интерес, но учитывая сходство рыжули с Денисом и дролей, задевать самолюбие ее дочи — так себе идея на перспективу.
Проблема в том, что рыжуля не из робких, продолжает настырно ловить мой взгляд с улыбкой роковухи и непрошибаемой уверенностью в собственной неотразимости. Типичная львица — тигрица, прущаяся от своей неебической раскованности и свято верящая, что таких смелых, как она, свет не видывал.
И я не спорю, не стебусь и даже глаза не закатываю, мне тупо лень, хотя напрягать потихонечку начинает, как и окружение в целом.
По левую руку трындит о моде какой-то дятел с крашеной башкой, явно из тех, кто пытается громко заявить всему миру о своей индивидуальности, своем Я и прочей лабуде, которая никому ни на одно место не упала. По правую — спорят о первичности ощущения и непосредственного опыта в сравнении с разумом, цитируя каких-то душных пердунов, от нудности которых пропадает напрочь всякий аппетит. Впрочем, я уже пережрал по самое «не хочу» этого цирка.
Ведущий пытается сделать из присутствующих слаженный коллектив, но это то же самое, что дрочить наждачкой — чем дольше трешь, тем хуже будет. И все действительно плохо: одни вяло пытаются участвовать в какой-то активности от ведущего, другие — налаживают связи, третьи — кичатся и я-кают, перебивая друг друга, маманя дроли напару с лягушатником, как раз, из последних.
Что там происходит не ясно, но пора выяснить, тереть шкуру на галерки нет никакого смысла. Ладно бы хоть поговорить можно было с кем, а то сплошной тухляк.
Дожидаюсь, когда начнется очередной движ, и собираюсь уже подняться из-за стола, как на место только что ушедшего крашеноголового падает рыжуля. Сразу же поворачивается ко мне всем корпусом, четко давая понять, что она тут не просто так и демонстративно вытягивает передо мной ноги с такой победной улыбкой, будто урвала платье по скидону, того и гляди, объявит: «поймала!».
Хочется смачно матюгнуться, но я тяну всю ту же по-дебельсонски вежливую лыбу. Похоже, познакомиться с дочей все-таки придется. Не то, чтобы я не хотел, просто время не подходящее, а уж контекст — и вовсе.
— Привет, — включаю режим светской праздношатайки, на что мне выдают без лишних расшаркиваний:
— Пригласи меня на танец, ты — охуенный.
Что ж… Начало — огонь. Не скажу, что прихерел, мне и не такие матерые штучки в штаны лезли, просто это оказалось неожиданно и довольно забавно, учитывая, что рыжуля — дочь самой зажатой женщины на моей памяти. Отсыпать бы дроле хотя бы четверть доченькиной самоуверенности, и был бы идеальный баланс у обеих, но имеем то, что имеем. И тут главное — не заржать.
— Прости, крошка, я ни с кем не танцую, кроме своей женщины, — отзываюсь со снисходительной усмешкой, чтобы поумерила пыл, а то дроля, наконец, перестала откисать и вновь смотрит в нашу сторону, причем так, что я даже периферийно чувствую исходящее от нее напряжение. Но рыжулю это, конечно, мало заботит.
— Ну, пока твоей женщины с тобой нет, может, сделаешь исключение для крошки? — борзо гнет она свою линию, игриво поглядывая на меня из-под ресниц.
— Она всегда со мной, — подмигнув, пафосно похлопываю по груди, на что у девочки вырывается смешок.
— Типа верный, — тянет она, не скрывая скепсиса.
— Без «типа».
Рыжуля хмыкает и, подавшись ко мне, насмешливым шепотом выдает:
— Здорово, конечно, вот только на мою мать смотришь далеко не как верный мужчина.
Однако, это панч. И, конечно же, назревает вопрос: девчуля что-то заметила и теперь пробивает почву или правда решила подкатить?
На самом деле, что так, что эдак — расклад не очень, но я давно научился играть в эти игры полутонов, и умею подбирать их не хуже Пантона.
— Смотреть не трогать, — пожимаю плечами абсолютно невозмутимо. — Твоя мать — шикарная женщина.
— А я значит нет? — со смешком ловит она меня так типично по-женски, что не могу не рассмеяться. Зачет.
— Без обид, крошка, ты — красотка, но не мой типаж.
А что тут еще можно сказать? Да и смысл ходить вокруг да около?
— Любишь постарше? — то ли дразнится, то ли в самом деле пробивает рыжуля почву. Но мне даже на руку, наверное, если так.
Дроля, правда, не жива ни мертва, следит за нами и не дышит. С виду, конечно, не скажешь, что натянута струной, но я ее уже выучил, пусть и на двойку.
— Люблю недосягаемое, — признаю не без иронии, ибо чистая правда. Лариса, как шелк: сколько бы ни брал, все равно ускользает. Вот только первична в этом «люблю» именно она, а после все, что олицетворяет.
Честно, я ожидал на свое признание какую-нибудь обидку. Но рыжуля удивляет.
— А-а ну, тут ты прав, — соглашается она и заявляет с явным вызовом. — С моей матерью тебе ни при каком раскладе не обломится.
— Думаешь? — не могу не подразнить. Забавно, конечно, будет, когда правда вскроется.
— Уверена на тысячу процентов, — парирует она без тени сомнения и с приторно-сиропной улыбкой поясняет, — как минимум по той простой причине, что ты до ужаса похож на моего отца в молодости, а мама на дух не выносит все, что с ним связано.
Зашибись инсайт!
— Вот как… — тяну вкрадчиво и перевожу взгляд на дролечку, у которой в глазах плещется дикое напряжение пополам с паникой, и понимаю, что такая трусиха ни за что не осмелилась бы взглянуть на меня, как на мужчину, не будь у нее жесткого триггера. И сука, от осознания, что во мне увидели замену, просто разматывает.
— А ты думал, почему все так пялятся на тебя? — звучит резонный вопрос.
И правда? Что я, придурок, вообще тут о себе возомнил?
Становится смешно. Меня душит злость и горечь, хоть и понимаю, что по сути первопричина дролечкиного интереса не так уж и важна теперь, а все равно цепляет.
12. Богдан
— Ну, пошли, проверим, что твоя мамка выносит, а что — нет, — поднимаюсь из-за стола под опешивший взгляд рыжухи и, не дожидаясь ответа, иду в сторону дроли.
Та вскидывает на меня глазенки по пять копеек, и я вскипаю ещё сильнее.
Похож, значит, на твоего бывшего, детка… Ну, давай, доведем сходство до абсолюта.
Где-то на периферии маячит мысль не борщить, перетерпеть. Но уже травануло так, что сколько ни сдерживай, оно все равно наружу вылезет. Меня рвет по швам от дикой потребности выплеснуть все это дерьмо.
Подхватив на ходу стул, бесцеремонно, с грохотом втискиваю его между дролей и какой-то блондинкой, заставляя последнюю сдвинуться. Мамаша дроли прерывает свою пафосную речь о неблагодарных детях, которые скоро не то, что лишний раз в гости не позовут, а сбагрят в дом престарелых с глаз долой, и окидывает меня недовольным взглядом.
