Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

Я сильно сосала, отчаянно нуждаясь в большем количестве этой золотой эссенции; мой язык кружился вокруг его пальца, чтобы собрать каждую драгоценную каплю. Каменная стена между нами до крови расцарапала мне щеку, прутья оставили синяки на лице, но мне было все равно. Ничто не имело значения, кроме того, чтобы получить больше его внутрь себя, позволить его божественности смыть порчу, оставленную Валеном.

Из его камеры донесся звук, которого я от него раньше не слышала — рык настолько первобытный, что, казалось, он исходил из самих основ земли. Звук провибрировал сквозь камень, сквозь мои кости, оседая в моем центре с тяжестью, заставившей меня сжать бедра.

— Мирей, — выдохнул он; мое имя вырвалось грубо и надломленно.

Его палец протолкнулся глубже в мой рот — настолько далеко, насколько позволял неудобный угол вокруг стены и сквозь прутья. В этом жесте не было ничего нежного, ничего осторожного или сдержанного. Это было для его собственного удовольствия: он использовал мой рот так же, как я использовала его кровь, мы оба брали то, что предлагал другой, с равным отчаянием.

В ответ я стала сосать сильнее, втягивая его длинный палец в себя с жадной решимостью. Мои зубы царапнули его костяшку, и я услышала его резкий вдох. Мысль о том, что я могу воздействовать на него, что я могу заставить бога ахнуть, используя лишь свой рот, пустила сквозь меня новую волну жара.

На мгновение — одно благословенное, золотое мгновение — я почувствовала, как безумие Валена начинает отступать. Огонь в моих венах остыл, отчаянная потребность потускнела, как пламя свечи, лишенное кислорода. Я снова могла дышать, могла думать о чем-то другом, кроме всепоглощающего голода, который заставил меня умолять, ползать, отказаться от каждой крохи достоинства, которой я обладала.

Я чуть не заплакала от облегчения. Почти поблагодарила его, почти отстранилась, чтобы насладиться этим моментом ясности.

Но затем оно вернулось — не медленно, не постепенно, а приливной волной ощущений, которая утопила мою минутную ясность. Безумие снова обрушилось на меня с удвоенной силой, уничтожая мысли, разум, сдержанность. Но это было другим. Это не было безумием Валена, не было той потребностью, которую он посеял в моих венах.

Это было новым. Это был дар Смерти, проклятие Смерти.

Если кровь Валена заставила меня хотеть, кровь Смерти заставила меня поклоняться. Если сущность Валена создавала голод, сущность Смерти создавала преданность. Потребность, которая сейчас струилась по мне, была более глубокой, более фундаментальной — не просто физическая жажда разрядки, а нечто, что коснулось самой моей души, что шептало о принадлежности, о завершении, о нахождении недостающего кусочка, который я, сама того не зная, искала.

Я хотела его — не просто его прикосновений, не просто его тела, а всего его. Я хотела забраться ему в грудь и свить гнездо рядом с его божественным сердцем. Я хотела утонуть в его сущности, пока от меня ничего не останется, пока я не стану просто продолжением его воли, его желания, его существования.

И помоги мне боги, я хотела, чтобы он тоже хотел меня. Не как питомца, не как отвлечение, не как минутную забаву, чтобы скоротать вечную скуку своего заключения. Я хотела, чтобы он нуждался во мне так же, как я нуждалась в нем, жаждал меня так же, как я жаждала его, чтобы он не мог представить себе существование без вкуса моей кожи на своем языке.

Я знала с пробирающей до костей уверенностью, что если я не получу разрядку — не только физическую, но и более глубокую разрядку от того, что на меня заявят права, что я буду желанной, что я буду его, — я разобьюсь на осколки, слишком мелкие, чтобы их когда-либо можно было собрать воедино.

— Пожалуйста, — умоляла я, не выпуская его пальца; слово прозвучало невнятно и отчаянно. — Пожалуйста, мне нужно…

Он вытащил палец резким, решительным движением, оставив меня задыхаться от потери. Звук вырвался из меня — скулеж протеста, настолько жалкий, настолько нуждающийся, что я бы сгорела от стыда, если бы обладала достаточным самосознанием для этого.

Он сказал что-то на языке, которого я не узнала, приправленное тем, что звучало подозрительно похоже на ругательства. Иностранные слоги, казалось, резонировали в моих костях, добавляя еще один слой к симфонии потребности, которая пожирала меня изнутри.

Я потянулась к нему обеими руками сквозь свои прутья; отчаянные пальцы искали любую часть его тела, к которой он позволил бы мне прикоснуться.

— Не останавливайся, — взмолилась я; мой голос ломался на словах. — Пожалуйста, мне нужно больше. Ты мне нужен.

— Я не могу… — звук кулаков, бьющих по железу, прокатился по подземельям: Смерть рычал от разочарования. — Я не могу дать тебе то, что тебе нужно, — его голос был сырым, напряженным от того, что звучало как физическая боль. — Не так. Не сквозь эти прутья.

Я прижалась к стене между нами; мое тело искало его тепло сквозь твердый камень.

— Тогда скажи мне, что делать, — выдохнула я, прижимаясь как можно ближе к прутьям; мое лицо было повернуто к его камере, хотя я ничего не могла разглядеть в темноте. — Скажи мне, как это облегчить. Я не могу думать, я не могу дышать, я не могу…

— Прикоснись к себе.

Приказ прорезал мой лепет, как клинок: простой и абсолютный. Все мое тело сжалось от этих слов; жар скопился между бедрами с такой внезапной интенсивностью, что я почти разрыдалась.

— Но я пробовала, — прошептала я, вспомнив онемение, которое встретило мою предыдущую попытку. — Не сработало. Я не смогла…

— Ты не смогла, потому что ты все еще была его, — перебил Смерть; его голос был хриплым от чего-то среднего между гневом и желанием. — Но теперь ты попробовала меня. Теперь ты моя, — собственническая уверенность в его голосе пустила сквозь меня новую волну расплавленной потребности. — Прикоснись к себе, маленький олененок. Дай мне услышать то, что принадлежит мне.

Я не колебалась. Мои руки взлетели к разорванному шелку, который все еще цеплялся за мою покрытую потом кожу; пальцы возились с остатками шнуровок и крючков. Я стянула платье через голову одним плавным движением, отбросив его в груду черной ткани. Холодный воздух поцеловал мою обнаженную плоть, подняв мурашки на плечах, груди, животе — но мне не было холодно. Я горела, плавилась изнутри: золотой огонь сменил багровый жар, который мучил меня пару минут назад.

Остался только ошейник Валена: кожа была теплой на моем горле — напоминание о боге, который начал это безумие. Но даже это теперь казалось далеким, не имеющим значения по сравнению с голосом, который доносился из-за каменной стены, присутствием, которое заявило права на нечто более глубокое, чем моя плоть.

Стоя на коленях у угла, где сходились наши камеры, так близко к нему, как только позволяли прутья, я дрожащими руками скользнула вниз по своему телу: одна ладонь обхватила грудь, в то время как другая опустилась ниже, по изгибу бедра, между ног. В тот момент, когда мои пальцы нашли мою набухшую, ноющую плоть, я ахнула. На этот раз не от онемения, а от ошеломляющего ощущения. Как будто кровь Смерти пробудила каждое нервное окончание, сделала их гиперчувствительными к прикосновениям, к давлению, к малейшему трению.

— Вот так, — голос Смерти прокатился по камню: густой от одобрения и чего-то более темного. — Расскажи мне, что ты чувствуешь.

Я обвела свой клитор дрожащими пальцами, моя спина выгнулась, отрываясь от холодной каменной стены, когда удовольствие пронзило меня, как молния.

— Я чувствую… — слова растворились в стоне, когда я нажала сильнее: ощущение было почти невыносимым. — Я чувствую всё. Этого так много, я не могу…

— Можешь, — скомандовал он; его голос был как бархат, обернутый вокруг стали. — Ты сможешь. Для меня.

Собственническая уверенность в его словах заставила мои бедра сжаться; мое тело отреагировало на его притязания с отчаянным голодом. Я скользнула одним пальцем внутрь себя, вскрикнув от облегчения, что наконец-то заполнена, даже если это было только мое собственное прикосновение. Но этого было недостаточно — и никогда не будет достаточно, — не тогда, когда я по-настоящему жаждала его.