Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт
С другой стороны, я подозревала, что в постели он будет чертовски хорош.
Решение принято, я залпом допила свой чай, натянула сапоги, всё ещё держа в руке недоеденную булочку, и спустилась по лестнице хижины.
Он и правда был там, чистил лошадей у струйки пресной воды, бегущей по каменистому берегу. Ветер трепал его волосы. Рукава были закатаны. Я не могла притворяться, что мне не нравится это зрелище.
— Доброе утро, — сказала я.
Его плечи напряглись.
Движение было небольшим, но безошибочно заметным, а учитывая, что оно исходило от Дурлейна Аверре, это было почти равносильно тревожному крику. Прошла ещё долгая секунда, прежде чем он опустил щётку, которой чистил бока Пейны, и обернулся.
— Доброе утро.
И вот теперь моё сердце действительно пропустило удар.
Я уже видела это напряжение у его глаза. Я знала эту линию его челюсти. Целых четыре дня после одной неосторожной минуты, когда мы держались за руки, я не видела ничего иного — тот самый взгляд, когда сердце снова закрывается, когда один шаг вперёд оборачивается двумя шагами назад.
О, чёрт.
Я могла решить не проводить заново никаких границ после вчерашнего поцелуя, но, разумеется, что мешало ему сделать это вместо меня?
— Хорошо спал? — спросила я.
Он посмотрел на меня с некоторой осторожностью.
— Вполне отлично, благодарю.
И это было всё. Ни «Как ты себя чувствуешь?», ни «Пожалуй, нам стоит это обсудить», ни даже простого «Ночка выдалась… бодрой — а у тебя?» Просто пустая тишина, лицо, как крепостная стена с натянутыми стрелами, и скалы, и бурлящее море хохотали над нами во всё горло.
— Давай проясним, — сказала я, потому что ещё мгновение назад моё настроение было отличным, и он мог катиться ко всем чертям. — Ты, очевидно, не обязан повторять вчерашние… приключения, ты волен сожалеть о чём угодно, но ты больше не будешь делать вид, будто ничего этого не было. С меня хватит. Веди себя нормально, иначе я проведу остаток дня, цитируя тебе твои же слова — посмотрим, освежит ли это твою память.
Его медленное моргание говорило о том, что он этого не ожидал.
— Принято к сведению.
— Так?
— Так я провёл весьма приятное время, — коротко ответил он, — вопрос сожаления всё ещё находится на рассмотрении, и, в любом случае, нам нужно двигаться. Если мы хорошо продвинемся, то к ночи доберёмся до зоны активных вулканов. Там мы будем в большей безопасности.
В большей безопасности.
Воспоминание о той маленькой бутылочке с ядом обрушилось на меня, как ведро ледяной воды.
Дурлейн был сильным магом — по его собственным словам. Но таким же был и Беллок, и я не имела ни малейшего понятия, кто из них победил бы в прямом столкновении. Я знала лишь, что птицы Аранка — хитрые ублюдки, и что у них было достаточно времени, чтобы подготовиться к осложняющему фактору моей магии; если они застанут меня врасплох, если выберут подходящее поле боя, я не смела считать, что выживу именно я.
Но вулканы…
Рождённые огнём не могли с лёгкостью подчинять огонь друг друга; Аранк был всемогущ при дворе Эстиэн именно по этой простой причине за его спиной стояла жара целой горы. Стоило Дурлейну пробудить любой из вулканов вдоль побережья Гарно, как эта дополнительная сила окажется в его распоряжении, пока мы будем рядом, и я видела в болотах Брейна, какой урон он способен причинить при небольшой геотермальной поддержке.
Нам просто нужно было дожить до заката.
Разве это так сложно?
Моё лёгкое настроение теперь казалось нелепым. Разобраться с, возможно, запертой дверью и обрушиться с обвинениями на Ларка это, чёрт возьми, не решало ни одной из наших других насущных проблем… и, кстати, о Ларке…
Мне, вероятно, стоит рассказать Дурлейну.
Мне совсем, совсем не хотелось вести этот разговор, перекрикиваясь в седле, но нам нужно было уходить. Когда мы доберёмся до безопасного места для ночлега, он сможет допрашивать меня о моих решениях сколько угодно.
— Ладно, — сказала я. — Я пойду за кормовыми мешками и сёдлами.
Его кивок выглядел на долю секунды облегчённым.
Через пятнадцать минут мы уже были в пути, направляясь на север вдоль узких чёрных пляжей; над нашими головами висело зловещее свинцово-серое небо. Казалось, из пейзажа вытянули всякий цвет — ни светящихся водорослей, ни мха с кровавым оттенком, чтобы придать виду хоть намёк на жизнь; лишь хрупкие обсидиановые скалы и свинцово-серое море, выбрасывающее на берег болезненно-белую пену.
— Нифльхейм выглядит более или менее жизнерадостно, чем это? — спросила я, когда мы обогнули ещё один выступ вулканического стекла и увидели перед собой ещё одну безлюдную бухту.
— Почти так же, — сказал Дурлейн, затем на мгновение замолчал. — Хотя, будь здесь Мури, она бы напомнила мне, что там хотя бы красивее. Так что можешь утешиться этим.
— Это утешение?
— Не ко мне вопрос, — коротко ответил он. — Я ненавижу это место. Она переносит его лучше.
Он уже упоминал об этом. Я бы спросила больше — о холоде, его шрамах, его вражде с самим богом смерти, — если бы не его лицо, которое сейчас было таким же бледным, как пена под копытами лошадей. Возможно, находясь всего в двух днях пути от горы Гарно и её подземелий, тема его сестры была не самой деликатной.
Мы ехали дальше в молчании, всматриваясь в каменистые участки суши в поисках любых признаков враждебного движения. Мне не следовало пересчитывать свои ножи после вчерашних рассуждений Дурлейна, и всё же я делала это через каждую минуту; если уж мне нужно было учиться оставлять своё оружие в покое, лучше делать это в ситуации, где его потеря не будет столь фатальной.
К полудню мы всё ещё были живы, и пейзаж начал меняться.
Первым признаком стал запах в воздухе: первый намёк на тот едкий, тухло-яичный смрад, портящий солёную свежесть моря. Вскоре появились струи пара. Сначала маленькие, вырывающиеся из трещин и щелей в скалах, но быстро увеличивающиеся, пока не превратились в настоящие паровые выходы, извергающие облака сернистого пара над пляжами. К тому времени в прибое уже бурлили лужи, выделяя ещё более ядовитые газы, и у меня щипало глаза всякий раз, когда мы проезжали мимо особенно активной.
До самой горы Гарно оставалось полтора дня пути. Половину времени в седле я оглядывалась через плечо, а другую половину пыталась придумать последовательность рун, которая не позволила бы нашим лёгким раствориться к тому моменту, когда мы достигнем дворца.
Ближе к закату пейзаж наконец утратил ту жуткую плоскость, через которую мы ехали последнюю неделю. Здесь больше не было прибрежных хижин: появились каменные гряды, на которых можно было укрыться от прилива, да и в любом случае я сомневалась, что утопление было бы первой опасностью, о которой стоило думать, оказавшись среди грохочущей земли и ядовитого воздуха. Дурлейн ехал вперёд с уверенностью человека, знающего безопасное место для ночлега, и я следовала за ним, пока небо теряло яркость, а солнце превращалось в бледную золотую точку, окружённую зелёно-оранжевым сиянием сумерек.
Как раз когда я уже собиралась спросить, не намерен ли он ехать всю ночь, мы обогнули высокий каменный арочный выступ, и с первого взгляда я поняла, что мы достигли цели.
Это была неглубокая бухта: чёрный песок, зажатый между такими же чёрными утёсами, море спокойно пузырилось в янтарном свете. За крутыми склонами поднимались новые холмы, их притуплённые вершины намекали на то, что они были когда-то действующими вулканами. А в утёсе, самом дальнем от нас, зияли пустые очертания пещеры — достаточно глубокой, чтобы я не могла увидеть её заднюю стену с того места, где мы остановили лошадей.
Рядом со мной Дурлейн не произнёс ни слова, хотя именно он первым замедлил ход.
— Полезно, — сказала я.
— Очень полезно. — Его голос был тихим, лицо напряжённым. — Подходи осторожно. Это единственное приличное место для ночлега поблизости.
Мне понадобилось мгновение, чтобы осмыслить это предупреждение.
