Спальня, в которой ты, он и я - Марс Эмма
– А, по-вашему, какой она должна быть? Какая музыка, на ваш вкус, достойна считаться сексуальной? Любопытно…
Мой неожиданный интерес к теме, похоже, озадачил его, так как ответил он не сразу, но, тем не менее, сказал так:
– Медленный темп. Достаточно монотонный. Почти механический. Для большинства из нас повторение однообразных движений в одном и том же ритме, стимуляция одних и тех же зон приводит к блаженству. Выбранная музыка должна отражать эту регулярность и поощрять упорное желание доставить другому удовольствие.
– Хорошо! Мне бы хотелось поверить вам на слово, но приведите примеры! Не сомневаюсь, у вас их много.
– О! Для этого не обязательно быть меломаном. Некоторые образцы популярных классических произведений из нашего музыкального наследия почти открыто воспевают половой акт, если обращать внимание особенно на их темп. «Болеро» Равеля, к примеру, с его нарастающим крещендо и бурным извержением в финале – яркий тому пример.
Приведенный музыкальный фрагмент как гимн сексуальности говорил сам за себя.
– Есть и другие? – я продолжала любопытствовать. – Что-нибудь, что вы могли бы продемонстрировать прямо сейчас, здесь…
– Даже не знаю…
– Что-нибудь такое, что могло бы мне подойти, – провоцировала я. – Что-то в моем духе.
То, что я таким образом поставила его в затруднительное положение, не позволило мне одержать верх, но, по крайней мере, сравняло наши силы. Я почувствовала, что стала для него достойным партнером в игре, и мысль об этом переполнила меня радостью. Мне стало легче дышать.
До сих пор я не обращала особого внимания на постель, что странно само по себе, так как внушительное и массивное сооружение занимало в комнате видное место. Ее изголовье и ножки, искусно сделанные из резного дерева, включали мотивы с ангелочками, танцующими с лирами или арфами в руках.
Я заметила маску, небрежно брошенную поверх покрывала. Она не походила на белую простенькую модель, в которой вчера я видела двоих, занимающихся сексом перед камерой. Я бы сказала, что ее скорее можно было сравнить с венецианской карнавальной маской. Я вспомнила сюжет одного из немногих эротических фильмов, которые видела за свою жизнь под удобным предлогом расширения культурного кругозора: «Eyes wide shut» Стэнли Кубрика. Один из редких фильмов, кстати, входящий в пантеон кинематографических шедевров, который при определенном подборе кадров, доступных только моему воображению, был способен привести меня в возбужденное состояние. Перед мысленным взором мелькнул, как вспышка, кадр, где прекрасная обнаженная женщина в туфлях на высоченной шпильке, как у меня сегодня, лежит в тесной ячейке холодного морга, а Том Круз смотрит на нее ошеломленным взглядом, готовый прильнуть к посиневшим губам в последнем вечном поцелуе.
– Ну, вот, к примеру… – наконец отозвался Луи, занятый все это время, как я догадалась, выбором подходящего фрагмента.
Оглушительный грохот наполнил комнату одуряющим ритмом, и я содрогнулась от буйства ударной композиции, гулкое эхо которой отдавалось глубоко внутри живота: я знала эту группу, мне всегда нравились эти неистовые ребята…
– Карма Кома, – объявила я в свою очередь, – Массив Атак.
– Я смотрю, вы хорошо знаете классиков. Что само по себе удивительно для людей вашего возраста. Вам ведь было всего лет девять-десять, когда вышел этот альбом.
– Так это же здорово! Разве нет? Принадлежать к поколению, при котором они обрели известность.
Его выбор объяснялся не только отвязным ритмом. Текст этой песни содержал смысл, своего рода подтекст, который Луи не посмел выразить сам. Оглушающий звук в формате 3D и голос солиста легендарной группы из Бристоля вклинились в молчаливый диалог, давно установившийся между ним и мной:
Между двумя куплетами заунывный звук флейты протяжно повторял монотонную музыкальную фразу. Под плавный ритм мои бедра непроизвольно пришли в движение в такт с музыкой, и я, сама не отдавая себе отчета, принялась раскачиваться из стороны в сторону, как многие делают на концертах рок-музыкантов. Вот в чем смысл этой и ей подобных композиций – ввести в транс. Разве не в том смысл и сексуальных отношений?
Но я не имела права расслабляться, чтобы в очередной раз не попасться в его хитроумно расставленные сети разврата и сексуальных извращений, хотя очевидно, что все эти ухищрения предназначались исключительно для меня. Я должна была взять себя в руки и вернуться к теме, которая привела меня сюда:
– А сколько лет сейчас могло быть Авроре?
– При чем здесь она? – сухо ответил он вопросом на вопрос, явно заняв оборонительную позицию.
– А Дэвид говорит, что именно вы были без ума от нее.
– Ерунда! Он ведь на ней женился, а не я. Это Дэвид…
Луи вдруг замолчал, словно его сознание разделилось надвое: одна половина была готова к откровенности, другая запрещала ей это делать.
– …Дэвид превратил свою жизнь в ад ради нее, – договорил он.
По крайней мере, Луи подтвердил тем самым, что его первый рассказ, где мой возлюбленный принес себя в жертву ради Авроры, был ближе к правде. А дальнейшее запирательство старшего Барле и нежелание обсуждать эту тему доказывали, что он играет со мной.
– Но вы… Вы ведь тоже любили ее, не так ли?
Ответа не последовало, но он сделал музыку громче. Настолько, что аккорды, впиваясь в стены, стали, казалось, дополнительным элементом интерьера, комната словно бы расширилась, потолок, стены и мебель сотрясались и дергались, как живые.
– Хорошо было бы задать этот вопрос тому Луи, пятнадцать-двадцать лет назад, – выкрутился он. – А сейчас я уже не тот, что я могу помнить?
Я ничего не слышала, кроме оглушающей музыки, которая становилась все громче, но я могла бы поклясться: в комнате что-то происходило, вокруг меня что-то двигалось. За спиной что-то шевелилось, однако стоило мне обернуться, как тут же все затихало. Я застыла на какое-то время, пытаясь понять, что происходит, потом подошла к глухой стене напротив кровати и обратила внимание на почти незаметное изменение ее поверхности, хотя, в чем оно заключалось, сразу не увидела. И только когда на стенах по всему периметру комнаты обнаружились маленькие отверстия, я поняла, что случилось: по меньшей мере два десятка смотровых глазков, потайных окошечек, замаскированных на деревянной обшивке, открылись, и за каждым был живой глаз, внимательно наблюдавший за тем, что творится в комнате.
– Снимайте одежду, Эль.
– Не думаете же вы, что я…
– Они вас уже ждут, – сухо прервал он меня.
В меня впились два десятка глаз, став подтверждением этих слов. Я вспомнила: «Ты ему отдашься под бесстыдными взглядами» – таким было предписание на сегодняшний вечер. Так вот что доставляет ему радость? Неужели он может кончить на расстоянии, дистанционно, так сказать? Даже не прикоснувшись к той, которую вожделеет?
Может статься, между Дэвидом и Луи заключено соглашение: то, что принадлежит одному, другой не имеет права трогать. Дэвид всегда был главным действующим лицом, пусть неловким и несовершенным, а Луи – ему вечно доставалась роль зрителя. Безобидный наблюдатель, мучимый потаенным желанием и эфемерной страстью. Сублимированное сексуальное влечение раздирало его плоть, пожирало ее изнутри. Не стала ли Аврора жертвой их сговора? А я? Возможно ли, что Дэвид знал о том, какую страшную игру затеял старший брат с его невестой, избрав в качестве орудия пытки случайные встречи и свидания по принуждению?
Правдивая история: когда наступала весна, мама сушила наше нижнее белье на улице, натянув веревку под навесом перед домом. Мне исполнилось лет пятнадцать-шестнадцать к тому времени, и мои формы уже приобрели вполне зрелые очертания. На веревке бесстыдно болтались на ветру мои панталоны и лифчики, но иногда они почему-то бесследно исчезали. Поначалу мы всю вину валили на «ветер-шалунишку» (как пел в свое время Брассенс), который похищал белье, принадлежавшее юной расцветающей девушке, и не трогал вещи зрелой женщины. Когда в очередной раз разборчивый порыв ветра прихватил мои трусики с кружавчиками, мы решили выследить воришку, наблюдая из окна в гостиной за веревкой с развешанными на ней ценными предметами женского туалета. Месяц прошел, прежде чем я разгадала загадку таинственных краж: я обнаружила, что наш сосед слева, одинокий старикан, разменявший уже шестой десяток, через окошечко своей ванной совершает кражу, подцепив на крючок длинной удочки легкую добычу, которая просто срывалась с прищепки для белья. Он быстро-быстро вертел катушку спиннинга и втаскивал ее к себе. Я даже подсмотрела, как старый развратник подносил мои трусики к носу и вдыхал аромат свежевыстиранного белья, довольный сам собой. В тот день мне было так стыдно, я чувствовала себя испачканной, поруганной, словно этот распутник прилип своим мерзким носом к моей киске, тогда еще девственной. Эта гнусная сцена возникала у меня перед глазами всякий раз, когда в последующие месяцы я предавалась ласкам сама с собой, будоража воображение. Достигнув желаемого эффекта, я прикладывала к влажной вагине свои трусики, чтобы промокнуть их, как будто для того, чтобы потом предложить его вниманию то, что он уже никогда не понюхает. Такая молодая и уже такая испорченная, даже трудно представить…
