Баллада о зверях и братьях (ЛП) - Готье Морган
— Прости. Почему бы тебе не рассказать, как идут твои тренировки?
— Удивительно, что директор Рэдклифф и ваш сын ещё не держат вас в курсе моего прогресса, — у меня есть подозрение, что они как раз это и делают, и когда он улыбается, морщинки у его глаз подтверждают мои догадки.
— О, держат, — без стеснения признаётся Сорен. — Хотя я бы предпочёл услышать о твоих успехах из первых уст, моя дорогая.
— Я хорошо продвигаюсь в освоении магии, — я сосредотачиваюсь на лежащей передо мной булочке, стараясь разделить свои мысли, когда разум упрямо возвращается к Атласу.
— А что насчёт Связи?
Он прекрасно осведомлён.
— Профессор Риггс полагает, что между вашим племянником и мной существует некая магическая связь.
— А ты считаешь, что этой связи нет? — в его взгляде появляется игривость, заставляющая меня задуматься.
— Вы ведь не верите в Связь, верно?
— Я не думаю, что именно Связь является причиной влечения Атласа, — его слабая попытка скрыть улыбку не остаётся незамеченной.
— Простите, ваше величество, но вы бесстыдно любопытны.
Он раскатисто смеётся, запрокидывая голову в искреннем веселье:
— А ты, моя дорогая, словно глоток свежего воздуха. Никто ещё не осмеливался называть меня любопытным.
— И всё же вы этого не отрицаете, — левый уголок моих губ слегка приподнимается, пока я подношу чашку ко рту, наслаждаясь тёплым смехом Сорена, наполняющим сад.
— Ладно, — он поднимает руки в знак капитуляции. — Оставлю всё, что происходит между тобой и моим племянником, в покое. Только сделай мне одну любезность.
— Какую?
Та сладкая улыбка, что озаряет его лицо, понемногу меркнет, и её место занимает осторожность.
— Не причини ему боли. Атлас может казаться холодным и бесчувственным, но из них троих у него самое ранимое сердце.
— Я не собираюсь причинять ему боль, — отвечаю я искренне. Сама не знаю, что между нами, но, нравится мне это или нет, в конце концов, он мне дорог.
— Хорошо, — и вот она снова — его великолепная улыбка. — Если же ты разобьёшь ему сердце, я не уверен, что тебе удастся уцелеть после гнева Сорайи.
Одно упоминание матери Атласа, повелевающей огнём, заставляет моё сердце замереть, и я едва не роняю чашку. Описание её трансцендентного состояния из уст Риггса само по себе достойно ночных кошмаров, и я не собираюсь испытать это на себе.
— Кстати о моей сестре, — голос Сорена вырывает меня из раздумий и привлекает всё моё внимание, — ты готова встретиться с ней на следующей неделе?
— Не могу сказать, что да, — слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать.
— Ах, — шутливо тянет он, — значит, ты уже слышала о её стихии?
Я киваю, чувствуя, как щёки заливает жар, но он только отмахивается, словно это пустяк:
— Сорайя, конечно, способна обрушить на кого угодно пламя ада, но, уверяю тебя, она — один из самых добрых и любящих людей, которых ты когда-либо встретишь.
— Если, конечно, ты ей нравишься, — предполагаю я.
— Даже если нет, моя сестра знает, чем грозит лишение жизни, с помощью магии или без неё.
В его голосе звучит печаль, и я начинаю задумываться, не правда ли то, что ходят слухи о том, как Сорен убил своего отца, чтобы спасти сестру и лучшего друга от казни.
— Прошу прощения, — я накрываю его руку своей, привлекая его блуждающий взгляд. — Уверена, ваша сестра замечательная, и я с нетерпением жду встречи с ней.
Его улыбка не столь широка, но всё же появляется несмотря на то, что я чувствую — что-то гложет его. Я бы не осмелилась считать себя достойной знать его сокровенные мысли, но часть меня всё же надеется, что он откроется и я смогу хоть как-то ему помочь.
— Вы уже получили известия от моих родителей? — решаю сменить тему.
Он качает головой:
— Путь из Мидори занимает восемь-десять дней морем. Мы надеялись, что наш посланник уже вернётся с ответом, но…
— Что-то случилось? — сердце замирает у меня в груди.
— Боюсь, нашему посланнику не позволили покинуть Мидори.
— То есть, вы хотите сказать… — начинаю я медленно, не желая произносить вслух мысли, что крутятся у меня в голове, — вы считаете, что посол мёртв?
— Да, — спокойно отвечает он, никак не реагируя на то, как я вздрагиваю. — В знак доброй воли мы не отправляли в город магов огня. Его сопровождали десятки наших солдат, и, хотя один наш воин сто̀ит десятка мидорианских, мы отправили их в логово льва без пути назад. Я надеюсь, что ошибаюсь. Что их задержали в дороге или что твои родители просто затягивают с ответом, но по зловещему ощущению в груди, боюсь, я отправил троновианцев на смерть.
Я слышу боль в его голосе, вину, и она давит на меня всей своей тяжестью, ведь не он отправил троновианцев на смерть. Это сделала я. Моё присутствие здесь — угроза для каждого троновианца. Я должна была понять, что родители не поверят, что я пришла сюда по своей воле. Хотя Веспер знает правду, что я сама решила отправиться в Троновию с братьями Харланд, у меня есть смутное подозрение, что она оставила эту часть истории при себе, скрыв её и от Бастиана. Ей бы ничем не помогло свидетельствовать в мою пользу. Её миссия — вернуть меня любой ценой, и после того, как я обожгла ей руку на причале в Конгаре, уверена, она не успокоится, пока снова не доберётся до меня.
— Мы дадим им ещё неделю, может чуть больше, прежде чем отправим новый конвой…
— Нет, — перебиваю я, встречая его удивлённый взгляд.
— Что?
— Не отправляйте новый конвой. Не посылайте троновианцев в Мидори из-за меня.
— Шэй…
— Пожалуйста, — умоляю я, чувствуя, как дрожит нижняя губа. — Пожалуйста, не отправляйте своих людей на смерть. Мои родители не примут правду о том, что я хочу быть здесь, а Бастиан уж точно не успокоится, пока не вернёт меня в Мидори. Ни одна сторона не станет вести переговоры и не примет ваши письма за истину, так что, прошу, не отправляйте больше послов. Если придётся, я сама пойду…
— Ты не сделаешь ничего подобного, — его голос становится более жёстким, чем обычно, и я тут же замолкаю. — Послушай меня, Илария Шэй Китарни, — он наклоняется вперёд, упираясь локтями в стол. — Если ты собираешься стать королевой, тебе нужно понять: люди, хочешь ты того или нет, будут умирать ради тебя. Таков путь королей. Некоторые королевства будут относиться к тебе с уважением, другие — нет. Будешь ли ты чувствовать вину за гибель своего народа? Да. Отправишь ли ты новых людей на защиту королевства? Да. Это несправедливо, и уж точно не приятно, но есть одна вещь, которую ты никогда не должна делать — это сдаваться перед лицом трудностей. Никогда не позволяй своему свету угаснуть ради чьего-то одобрения.
— Поэтому вы едва смотрите мне в глаза? — спрашиваю я, и он отступает.
— Что ты имеешь в виду?
— Вы сидите напротив меня, но ваш разум далеко отсюда. Это из-за того, что вы не можете долго удерживать мой взгляд? Вы вините меня в смерти своих людей?
— Моя дорогая, я не виню тебя…
— Правду, — перебиваю я и вижу, как его плечи опускаются.
Глубокий, измученный вздох вырывается из его груди. Молча он трёт пальцами морщинку на лбу.
— Шэй, я не виню тебя. Их смерти на совести твоих родителей, в первую очередь твоего отца и, возможно, Бастиана, но не на твоей. Причина того, что я сам не свой, в другом: моя жена уже долгое время больна. У неё всегда было слабое здоровье, но сейчас всё гораздо серьёзнее.
Стыд пронизывает меня до костей. Какая наглость была с моей стороны думать, что причиной его тревоги была я…
— Мне очень жаль, — едва выговариваю я. — Я не знала.
— Немногие знают, — торопливо объясняет он. — Наш брак был устроенным, знаешь ли.
— Вашим отцом?
Он качает головой с улыбкой.
— Мной.
— Вами? — я хмурю брови. — Простите, но как можно устроить собственный брак? Разве что вы тайно ухаживали за ней…
Он отмахивается, прерывая меня:
— Нет-нет, это было совсем не так. Мой отец хотел, чтобы я женился на дочери одного из самых богатых троновианцев из его совета. А я подумал, что лучшим символом единства станет брак с простолюдинкой. С женщиной без титула, без ранга, без состояния. Просто с обычной гражданкой Троновии, чтобы показать нашему народу, что независимо от социального статуса, цвета кожи или происхождения, мы все важны. Мы все равны.
