Преследуемая Хайракки (ЛП) - Силвер Каллия
Какого черта это было?
У нее не было ответа. Ее тело всё еще дрожало, всё еще изнывало, всё еще отчаянно нуждалось в том, что она отказывалась ему дать. Ей хотелось снова закрыть глаза, хотелось погрузиться обратно в сон, хотелось найти его в темноте под веками и закончить то, что они начали.
Она отказалась.
Она сидела, прижавшись к камню; спина прямая, оружие на коленях, глаза прикованы ко входу в пещеру. Тьма снаружи была абсолютной, непроницаемой, и где-то в ней он наблюдал за ней. Она знала, что он наблюдает. Она и сейчас чувствовала тяжесть его внимания, даже на расстоянии — словно чья-то рука легла ей на затылок.
Знал ли он? Мог ли он почувствовать, что ей снилось? Чего она хотела?
От этой мысли ее лицо вспыхнуло от стыда. И под этим стыдом, вплетаясь в него, словно золото в руду, скрывалось нечто большее, чем просто стыд. Предвкушение.
Она не закрывала глаз.
Она сидела, смотрела в темноту и ждала рассвета; ее тело гудело от потребности, которую она отказывалась признавать, а разум прокручивал сон на бесконечном повторе, от которого она не могла сбежать.
Серый свет приходил медленно, просачиваясь сквозь кроны джунглей бледными лучами, которые ползли по полу пещеры. К тому времени, когда взошло солнце, она была измотана, разбита и выжата так, как не бывает от простых физических нагрузок.
За эту ночь она изменилась.
Она пока не могла дать этому имя. Не могла осознать, что именно это значило. Но она чувствовала это в своих костях, в своей крови, в том, как ее тело всё еще ныло от желания, даже когда ее разум содрогался от последствий.
Она менялась. Это место меняло ее. Он менял ее.
Ей следовало бы испугаться.
Но страх сгорел за эту ночь.
Она собрала снаряжение, проверила оружие и шагнула из пещеры в утренний свет.
Глава 21
Этим утром джунгли казались другими. Более медленными. Нет, это она стала быстрее.
Она почувствовала это в тот самый момент, когда вышла из пещеры — изменения в собственном теле. Теперь броня полностью интегрировалась, слившись с ней настолько абсолютно, что она не могла сказать, где заканчивается ее кожа и начинается костюм. Он реагировал на ее движения еще до того, как она совершала их осознанно, предугадывая перенос веса, развороты, сокращение мышц, когда она перелезала через корни и пригибалась под ветками.
Она текла сквозь джунгли, как вода. Как существо, которому здесь самое место.
За ночь ее чувства обострились, отточенные до остроты бритвы. Она чувствовала запах влаги в воздухе, далекий гнилостный аромат опавших фруктов, резкий зеленый привкус сломанных стеблей. Она слышала, как насекомые копошатся в подлеске в двадцати метрах от нее, могла отследить полет птиц по одному лишь звуку, могла чувствовать вибрацию земли под ногами так, как и представить себе не могла еще неделю назад.
А под всем этим, вплетаясь во всё вокруг, как басовая нота, от которой невозможно скрыться: он.
Его запах был повсюду. Теперь сильнее. Ближе. Броня сделала ее восприимчивой к нему, теперь она это знала, но это знание не ослабляло эффекта. С каждым вдохом он проникал всё глубже в ее легкие, в кровь, в кости. Ее тело знало, где он находится, еще до того, как разум успевал это осознать, ориентируясь на него, как стрелка компаса, нашедшая север.
Она менялась. Уже изменилась. Та женщина, что высадилась на этом острове три дня назад, уже исчезала, сбрасывалась, как омертвевшая кожа, обнажая более поджарую и жесткую версию себя.
Ей следовало бы этого испугаться.
Но она не боялась.
След теперь был четче. Наглее. Он перестал прятаться, перестал даже делать вид, что избегает ее. Следы когтей на стволах деревьев на уровне плеч. Отпечатки ног, глубоко вдавленные в мягкую землю, намеренно оставленные на виду. Ветки, сломанные и брошенные висеть, как указатели, как приглашения.
Приди и найди меня, говорил этот след. Если сможешь.
И она шла следом.
Пока она шла, ее мысли возвращались ко всему, что она оставляла позади. Тесная квартира в Лос-Анджелесе со стопкой просроченных счетов. Полицейский участок с его люминесцентными лампами и бесконечной бумажной волокитой. Капитан, который хоронил неудобные дела. Система, которая подвела ее мать, подвела Арию, подвела всех, кого она когда-либо пыталась защитить.
Четырнадцать лет подавляемой ярости.
Она думала о своей матери на той больничной койке, угасающей, пока страховая компания присылала отказ за отказом. Думала о том, как сидела в коридоре у кабинета администрации, умоляя об исключении, о сострадании, о базовой человеческой порядочности. Ответом всегда было «нет». Ответом всегда было «нет» для таких людей, как она.
Она думала об Арии на больничной койке, борющейся с болезнью, которая не должна была зайти так далеко, потому что раннее лечение стоило денег, которых у них не было. Об Анджело, пропускающем прием таблеток для сердца, потому что он думал, что этого никто не замечает, потому что он скорее рискнул бы умереть, чем обременять дочерей очередными расходами.
Гнев поднялся в груди — знакомый и обжигающий, но теперь уже другой. Годами она старалась сделать его меньше, запереть в коробку, направить на то, чтобы быть хорошим копом, хорошей сестрой, хорошей дочерью. Проглатывала его, чтобы иметь возможность функционировать. Чтобы выжить.
Здесь ей больше не нужно было его проглатывать.
Здесь гнев не был обузой. Он был топливом.
Она двигалась быстрее, ее ноги находили бесшумные тропы в подлеске, тело скользило между деревьями с грацией, словно позаимствованной у инстинктов, более древних, чем человечество. Броня гудела на коже, подпитывая ее данными, обостряя инстинкты, превращая ее в хищника, способного охотиться на хищника.
Она не бросала свою семью. Она становилась их щитом.
Деньги были первым шагом. Счета Арии оплачены, пенсия Анджело обеспечена, дом в Игл-Рок ждет их. Но деньги могут закончиться. Деньги могут отнять. То, кем она становилась, отнять было нельзя. Эта сила, эта резкость, эта готовность сражаться — она выковывала из себя оружие.
Ради них. И ради себя. И то, и другое могло быть правдой.
В середине утра она его настигла.
Сначала лишь мельком. Тень, скользнувшая между деревьями впереди, появившаяся и исчезнувшая так быстро, что ей могло это почудиться.
Ей не почудилось.
Ее тело всё поняло еще до того, как разум успел за ним угнаться. Адреналин ударил в кровь — электризующий и мгновенный. Оружие вскинулось без участия сознания, вет'кай лег в руку так, словно вырос из нее.
Она увидела его.
Он двигался между массивными стволами в тридцати метрах впереди. Этот темный силуэт, эта невероятная громада, броня, ловящая обрывки света, пробивающегося сквозь кроны. Он двигался, как обретшая форму тень, как насилие, готовое вот-вот вырваться наружу, и от этого зрелища у нее сжалось сердце.
Она не колебалась.
Она выстрелила.
Вет'кай пульсировал в ее руке, бесшумный и смертоносный, и луч бледно-зеленого света пронзил воздух джунглей. Время, казалось, замедлилось. Она смотрела, как луч пересекает разделяющее их расстояние, как он ударяет его в руку, как он вздрагивает.
Она видела, как он оступился на полшага.
Первая кровь.
Плотина внутри нее рухнула.
Все эти годы сдерживания. Профессионализма. Сохранения спокойствия, когда хотелось кричать; следования процедурам, когда хотелось что-нибудь сломать; наблюдения за тем, как виновные уходят от наказания, и проглатывания ярости, пока она не сворачивалась холодным комком в животе.
Всё исчезло.
Она причинила ему боль. Она пустила кровь богу. Неуязвимый хищник, существо, способное разорвать отряд вооруженных солдат, даже не сбив дыхание, кошмар, преследовавший ее во снах — она проделала дыру в его броне из оружия, которым научилась пользоваться всего за четыре недели.
Сила хлынула по ее венам — темная, первобытная и голодная. Она хотела сделать это снова. Хотела увидеть, как он вздрагивает, хотела доказать, что может дотянуться до него, что она имеет значение, что она — нечто большее, чем просто добыча, которую нужно загнать, поймать и присвоить.
