Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

Наверняка, каким-то образом, это тоже было виной Дурлейна.

Ублюдок. Если он может приложить усилие, чтобы быть любезным с другими своими инструментами, то почему не со мной?

Я ориентировалась на ощупь, шероховатая тяжесть шерстяных одеял, твёрдая неровность соломенного матраса. Только сев, я начала снимать ножи, один за другим, наслаждаясь их привычной тяжестью в ладони, пытаясь унять сомнения, стягивавшие мою грудь. Эваз — здесь, по-настоящему здесь. Уруз — здесь, по-настоящему здесь. Иса, Каунан…

Бесполезно.

Я поняла это в тот момент, когда последним уронила на пол Эйваз.

Сердце колотилось, и я заставила себя игнорировать тянущее руки навязчивое желание, заставила себя вместо этого развязать штаны. Мне нужно было быть разумной. Я чувствовала эти ножи. Куда бы они делись — провалились, что ли, сквозь чёртов пол? Да, я сомневалась, да, это сомнение было муторным, тошнотворным, но это было всего лишь чувство, причём нелепое, ножи были здесь, стоит мне наклониться, и я найду их без всякого труда, а Беллок не сможет добраться до меня. Никто не сможет добраться до меня, потому что я заперла дверь, и…

Я заперла дверь?

Я замерла на краю кровати, и моё дрожащее дыхание стало единственным оглушительным звуком в тишине.

Конечно, я её заперла. Я всегда так делала. Эта комната не так уж отличалась от той, которую Пол устроила для меня, и запирать ту было привычкой… но, возможно, в темноте ночи и суматохе этого чужого места я забыла?

Я поднялась, выскользнула из штанов, затем на цыпочках прошла к другой стороне комнаты. Мои пальцы нащупали стену, другую стену… а затем — петли.

Дерево.

Ручка.

Я повернула её, металл был холоден в моей ладони. Дверь не поддалась.

Видишь? — сказал Ларк у меня в голове, и я снова увидела его, раскинувшегося нагим в моих одеялах. Он бы вляпался в такие неприятности, если бы Аранк нашёл его там, проводящего ночь в постели другой птицы… и всё же он пришёл, всё же занимался со мной сладкой любовью, всё же терпел мои бесконечные сомнения и навязчивости. Я же говорил, нечего бояться. Иди сюда и поцелуй меня, ведьмочка.

— Нечего бояться, — прошептала я в темноту.

Кроме того, что бояться нужно было всего.

Я действительно проверила эту дверь как следует? Может быть, её просто заклинило. Может быть, я на самом деле не тянула за неё, слишком отвлечённая воспоминанием о Ларке и зияющей пустотой горя, выедавшей мой живот… может быть…

Мои пальцы снова нашли ручку.

Короткий, резкий рывок. Никакого движения.

Вот. Пора ложиться спать. Я поспешила обратно к другой стороне комнаты, снова ударилась пальцем и проглотила ещё одну волну ругательств. Сейчас было бы так просто зажечь свет. Дагаз, Совило, самое лёгкое заклинание в мире, если бы только кто-нибудь не мог открыть дверь и увидеть…

Нет, я же заперла её.

Разве нет?

Чёрт. Чёрт, чёрт.

Было поздно. Я была измотана. Восемь дней в тюрьме и ночь почти без сна; завтра мы выезжаем рано, и впереди ещё один долгий день в седле. Мне нужно было спать, а вместо этого я снова, пошатываясь, шла к двери в кромешной тьме, железные обручи страха всё туже сжимали лёгкие и живот. В последний раз, значит, в последний раз, и на этот раз я должна сделать всё правильно, на этот раз я должна быть уверена…

Я потянула.

Никакого движения.

Тогда ещё два последних раза.

Три. Четыре. Ладонь стала влажной на холодной металлической ручке.

Пять и, чёрт возьми, можно ли вообще повредить замок, если дёргать его слишком часто? Я ведь могла сама себе вырыть могилу, дёргая дешёвый трактирный замок снова и снова, пока он не сломается — что если этот пятый раз стал последней каплей, и механизм сдастся на шестой проверке…

Я попробовала в шестой раз.

Ничего не сломалось.

Я должна была остановиться. Я должна была спать. Я знала, я знала, я знала и всё же тревога продолжала дрожать в каждой моей жилке, бесконечная мгла неуспокоимых сомнений; я проверяла замок снова и снова, пока почти не расплакалась от усталости, и когда наконец рухнула на колючий соломенный матрас, далеко за полночь, мои сны были ярки от яростного оранжево-золотого пламени огнерождённых.

Я проснулась на рассвете. Даже недели недосыпа не могли сдвинуть укоренившиеся за всю жизнь ритмы моего тела.

Замок всё ещё был заперт.

Конечно, был — осознание этого навалилось на мои конечности, словно тяжесть многодневной усталости. В тусклом утреннем свете, просачивающемся между дверью и порогом, казалось почти немыслимым, что могло быть иначе.

Ты и твои навязчивый идеи, ведьмочка…

Я выругалась про себя, натягивая штаны и собирая ножи, голова затуманена усталостью. О чём я вообще думала? Пережить ещё один день в компании Дурлейна и так будет непросто; сделать это, поспав всего четыре часа, — куда, куда хуже. И ради чего? Теперь, когда я рассматривала всё это здраво, было кристально ясно, что Беллок мог бы прожечь эту дверь одним движением руки, с замком или без и, к слову о Беллоке…

Нам нужно было убираться отсюда к чёрту.

Не время медлить и корить себя; этим я смогу заняться позже. Сначала нужно убедиться, что к тому моменту, как мы доберёмся до горы Гарно, всё ещё будет принцесса, которую можно спасти.

Внизу Дурлейна не было видно, зато Фроде уже суетился между мечами и мёртвыми оленями, гладко выбритый и модно одетый, как и прошлой ночью. Лорд Гиврон купил мне новую лошадь, сообщил он, чтобы заменить ту, что, к сожалению, сломала ногу накануне. Я должна отнести своему хозяину завтрак и поесть сама, а затем меня ждут в конюшнях, чтобы подготовить наших коней.

Мой хозяин.

Я даже не смогла выжать из себя должного чувства злобы. Облегчение было слишком сильным, по крайней мере, не придётся ещё один день быть прижатой к нему в седле.

После того, что, чёрт возьми, произошло прошлой ночью, эта извращённая пародия на близость была бы, мягко говоря, неловкой.

Кухарка смерила меня мрачным взглядом, когда я проскользнула на кухню, явно не умиротворённая тем объяснением, которое Кьерсти дала моему отсутствию. У двери меня уже ждал большой поднос. На нём стоял завтрак, достойный королей — хлеб с мягким сыром и укропом, два яйца с жидкими желтками, небольшая тарелка ягод, а рядом стояла миска каши, комковатой и водянистой, без единой ложки мёда.

— Для тебя и его милости, — сказал мне рыжеволосый брат Кьерсти, глядя извиняюще, когда передавал еду.

Я выдавила улыбку.

— Спасибо.

Я ведь не сопротивлялась.

Я терпела. Я подыгрывала. Единственный способ выжить в мире, где само моё существование было преступлением и где шансы всегда и везде были против меня… и затем я толкнула незапертую дверь в комнаты Дурлейна и обнаружила, что они пусты; из-за двери ванной доносился звук льющейся воды.

Его горячие ванны.

Его маленькие роскоши.

Та самая причина, по которой я застряла здесь, таская его завтрак, спя на неровных соломенных матрасах, покорно улыбаясь людям, которые обращались со мной как с грязью, и ярость вспыхнула в моих жилах с такой внезапной яростью, что я едва не задохнулась.

Я с грохотом опустила поднос на стол, достаточно сильно, чтобы тарелки и ножи зазвенели. Похоже, никто не услышал; как акт неповиновения, это было жалко недостаточно.

Это было глупо. Непростительно глупо. Если ты дашь отпор, они сделают тебе ещё больнее — я знала, я знала, и всё же…

Я застыла, уставившись на шкафы и ничего не видя, пока мои мысли переворачивались вверх дном.

И всё же прошлой ночью я попыталась подыграть и Дурлейн за это меня осадил. Я извинилась, когда решила, что должна была, вчера утром и он велел мне прекратить. Я позволила ему взять поводья с того самого момента, как он вытащил меня из тюрьмы Свейнс-Крик, и вместо того чтобы оценить мою покорность, он заявил, что я должна вносить свою долю.