Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

Я выдержу.

Я сбегу.

Я не сломаюсь.

А затем мир погрузился во тьму.

Эпилог

Зорихаэль

Она была невесомой в моих руках, её тело всё ещё хранило эхо последнего вздоха смертности.

Её душа отделилась от моего прикосновения всего несколько мгновений назад, мягкая и яркая, как звёздный свет, и хотя разрыв был чистым, он оставил во мне рану. Боль, которая задержалась вместе с фантомной памятью о моих цепях. Я прижал её ближе, изучая лицо, которое преследовало меня последние недели заточения, теперь расслабленное в бессознательном состоянии, эти глаза с серебряными крапинками скрыты под закрытыми веками.

Черты моей маленькой богини были безмятежны, и это было насмешкой над насилием, которое только что поглотило её. Спокойная, словно она сдалась не пустоте, а мне. Это должно было стать победой. Вместо этого я чувствовал себя так, словно из моей груди вырвали кусок. Я ненавидел видеть её такой. Она была сильной и непокорной, и я хотел видеть, как эти красивые серебряные омуты смотрят на меня в ответ, а не… это.

Я прижался лбом к её лбу, в глазах жгло.

Я больше никогда не позволю ничему и никому причинить ей боль.

Она была моей.

Двадцать шесть лет я ждал. Связанный и заставленный молчать в гнили этих подземелий, в то время как мир наверху бурлил и рушился. Двадцать шесть лет тьмы, высокомерия Элдрина, горького одиночества, нарушаемого лишь криками других пленников. Я отсчитывал каждый день по ритму шагов стражников, по далёкому звону замкового колокола, по медленному разрушению моей божественной формы под слоями смертного сдерживания.

И теперь свобода пульсировала во мне, моя истинная природа больше не была скована рунами и чарами. Божественная сила струилась под кожей, готовая вырваться наружу полностью, сбросить эту пародию на человечность, которая была мне навязана. Но я сдерживал её, не желая сокрушить её хрупкую форму всей мощью своей трансформации.

Отголоски её дыхания смешивались с тяжестью бесчисленных воспоминаний, утягивая меня назад по коридорам времени, пока я прижимал её к себе. Каждый удар сердца напоминал мне о том моменте, когда я впервые увидел её — крошечное существо, оставленное в пустоте, мерцающий огонёк, который звал меня из тьмы.

Этот крошечный, воющий осколок судьбы был отдан мне на хранение, новорождённый, чьё само существование никогда не должно было быть возможным. В тот момент, когда она появилась в О'ссавайне, завёрнутая в сумеречные тени, она вопила от голода, который я не мог утолить. Почерк Никсис, чёткий и до бешенства знакомый, сопровождал её в записке, приколотой к пелёнкам, словно обвинение.

Её имя было первым словом, которое я прочитал. Мирей. Чудо. Божественность, обретшая плоть.

Остальное было приказом, написанным на языке отчаяния: защити её, ибо она моя, и она в опасности.

Я сразу понял, что не смогу заботиться о ребёнке в своём царстве теней и эха — мне всегда не хватало средств, чтобы лелеять то, что должно было быть окружено заботой, — однако я верил, что существо, хранящее осколок потерянной любви Никсис, примет её как свою собственную.

Элдрин.

Но я просчитался. Свет Эйроса превратился во что-то тёмное и ненасытное, в голод, который пожирал всё, к чему он прикасался. И в своей смертной форме он поддался одержимости Никсис, приковав меня под замком вместо своей любви, оставив меня гнить, пока он использовал силу Вхарока, чтобы искать её. Всё это время Мирей лежала брошенной, защита была скрыта под слоями смертных страданий.

В тот момент, когда она снова оказалась в моих руках, я понял, что она предназначена быть моей. Среди смерти и разложения этого жалкого места, среди зловония ржавеющего металла и отчаяния её свет пробился сквозь тьму. Это был тлеющий уголёк, проблеск тепла, который притянул меня ближе, разжигая дикое желание защищать, которого я не испытывал… пожалуй, никогда. Сама её сущность взывала к моей с такой силой, что я едва мог дышать.

И всё же, даже когда это узнавание пульсировало во мне, я заставил себя сохранять дистанцию. Я отгонял её холодными словами и загадочными заявлениями, выстраивая стены равнодушия, когда каждый инстинкт требовал, чтобы я заявил на неё свои права. Какой смысл в тоске, когда мы оба были закованы в этом каменном чистилище? Какой жестокостью было бы установить связь, которая могла закончиться только её уничтожением?

Я убедил себя, что это было милосердием — этот отказ, эта сдержанность. Лучше пусть она ненавидит меня. Лучше быть предвестником, которого она боится, чем спутником, которого она жаждет.

Как я мог это позволить? Как я мог поддаться этим незнакомым чувствам чистого, нефильтрованного желания, когда мы оба были в клетке, оба страдали без конца и края?

Затем, ночь за ночью, Вхарок рвал её плоть, пока я слушал её крики и молчание, и стены, которые я возвёл, рухнули под тяжестью её боли. Я обнаружил, что тянусь к ней. Сначала словами, затем прикосновениями, и наконец той крошечной частью себя, которая могла пробить барьер между нами.

Я полностью отдался тому, чтобы быть её до конца нашей грустной вечности, зная, что, возможно, нас всегда будет разделять лишь камень.

А теперь она была здесь. В моих руках.

Я выдохнул её имя: слоги были как священный текст на моем языке. Мои когтистые пальцы очертили изгиб её челюсти, затем скользнули к волосам, тёмным, как у её матери. Серебряные нити теперь вплетались в пряди, мерцая в тусклом свете подземелья. Её трансформация уже началась.

Мирей могла и не простить меня. Я забрал её душу без согласия, я разрушу её представление о себе, как только она проснётся. Но мне не нужно было прощение. Только она. Только эта маленькая богиня, чьё существование каким-то образом стало осью, вокруг которой теперь вращалась моя собственная вечная жизнь.

— Моя йшера, — прошептал я. Или, может быть, я только подумал об этом. Слова обжигали одинаково.

В тюрьме рядом со мной Вхарок завыл. Звук этого воя, полный ярости и чего-то опасно близкого к отчаянию, заставил мои губы дрогнуть. Он выкрикивал её имя, словно это могло призвать её обратно, словно его голос имел хоть какую-то власть.

— Мирей! — стены вибрировали от его гнева. — Зорихаэль! Я разорву тебя на части!

Жалкое зрелище.

Я поудобнее перехватил Мирей на руках, прижимая её голову к своему плечу; её дыхание стало глубже. Пульс замедлился до почти неуловимого ритма. Не смерть, а анабиоз, который сопровождал божественную трансформацию. Её смертное тело перестраивалось вокруг её пробуждающейся божественности, клетки реструктуризировались, чтобы вместить силу, которую ни одна человеческая форма не должна была содержать.

Сколько времени это займёт? Дни? Недели? Я никогда раньше не видел пробуждения богини. Все мои сородичи появились из пустоты полностью сформированными, созданными моей волей и целью. А полубоги и полубогини, рождённые от моих сородичей, либо пробуждали свою божественность при рождении, либо жили и умирали смертной жизнью. Ни одна истинная богиня не выросла из младенца в женщину. Ни одна не жила как смертная до вознесения.

Я прижался губами к её лбу — жест нежности, который казался чуждым после целых эпох существования без подобных сентиментов. Её кожа была прохладной под моим прикосновением: жар смертности уже угасал по мере того, как божественность брала своё. Скоро она будет гореть так же, как я, холодным огнём звёзд и забытых миров.

Вспомнит ли она свою смертную жизнь? Вспомнит ли она пытки, которым подвергал её Вхарок, изоляцию своего детства, моменты связи, которые мы разделили сквозь камень и тьму? Или эти воспоминания растворятся перед восходящим солнцем её божественности?

Мысль о том, что она забудет меня — забудет нас, — послала укол чего-то пугающе похожего на страх сквозь моё древнее сердце. Я хотел, чтобы она помнила. Мне было нужно, чтобы она помнила. Не только боль и предательство, но и нежные слова, которыми мы обменивались в темноте, то, как её рука искала мою сквозь решётку, доверие, которое выросло между нами, несмотря ни на что.