Изломанная душа (ЛП) - Би Ли Морган

— Возможно, — вторит он, теперь погруженный в свои мысли.

Когда флакон наполняется, Эверетт быстро перевязывает мою руку, его прикосновение нежное, как шелк. Я протираю и прячу кинжал. При этом мой рукав задирается, и Гранатовый Маг наклоняет голову, когда видит Пирса, прикрепленного к моему предплечью.

— Клянусь богами. Адамантий. Я тщательно изучал оружие, созданное в Нэтэре, и должен сказать, что оно похоже, отличного качества. Ты его сама сделала?

Я качаю головой. — Его подарил мне один из людей в цитадели Амадея.

Я встретила Оливию, когда мне было двенадцать. Мы были ровесницами, и она считалась любимицей одного из кузнецов цитадели. Она была очарована тем, что я пришла из мира смертных, и тайком заглядывала ко мне в перерывах между моими тренировками и лабораторными экспериментами. Хотя я никогда не говорила с ней больше десяти или около того слов за все время, что мы провели вместе, она объявила нас друзьями и украла Пирса у своего мастера-лича, чтобы подарить мне. Я думала, что эта привязанная безобидна.

Пока Амадей не узнал.

Она призрак, который преследовал меня больше всего, пока Дагон не заколдовал меня.

Маг напевает и вручает мне письмо от Энджелы, вырывая меня из мрачных воспоминаний.

— Тебе следует знать, что один из моих послушников недавно использовал мощное заклинание связи, чтобы поговорить с кем-то за пределами Святилища. Совету, вероятно, теперь известно о вашем местонахождении, если они конечно еще до этого не знали.

— Паркер заплатил за это жизнью, — бормочет Сайлас.

— Значит, бедняге не хватило ума выжить, — легко пожимает плечами его наставник, возвращаясь к своему столу. Он еще раз смотрит на меня, закрывая флакон. — Если ты всерьез хочешь оставить Энджелу здесь в безопасности, я предлагаю вам немедленно уехать. Я получил огромное удовольствие от твоих ответов, и мне бы очень хотелось посмотреть, как все закончится, но, как ты уже знаешь, я предпочитаю избегать этих бессмертных простаков.

Я киваю и затем делаю паузу. — Ты подумал, не проверить ли мою другую теорию?

— Да. Если у тебя получится, мы поговорим снова.

Я киваю и отдаю портфель Сайласу, чтобы он положил его в карманную пустоту на хранение, прежде чем мы выйдем из комнаты. За мной следует мой квинтет, и все они бросают на меня любопытные взгляды, пытаясь понять, что я имела в виду.

— Мы уезжаем утром, — говорю я им вместо этого.

В конце концов, теперь, когда у меня есть эфириум, больше нет причин прятаться.

Пришло время поохотиться.

23

Крипт

Боль становится невыносимой.

Я стискиваю зубы, когда мои проклятые метки загораются еще ярче, словно Лимб настойчиво зовет меня из-за пределов этого Святилища. Но поскольку я не могу покинуть пределы Святилища без разрешения, и я все равно отказываюсь покидать свою одержимость, ничего не поделаешь.

Мои конечности горят. Каждый вдох отдается болью. Кажется, даже кожа болит.

Я сгораю изнутри, истощенный этим нерушимым проклятием — и теперь моя хранительница знает, что оно медленно, но верно разрушает меня.

Интересно, не будет ли Крейн возражать против воскрешения этого проклятого послушника, чтобы я мог иметь удовольствие убивать его снова и снова? Конечно, сейчас уже далеко за полночь, и я не думаю, что он оценил бы, если бы я разбудил его, чтобы попросить о таком одолжении.

Особенно когда ему посчастливилось держать Мэйвен в своих объятиях сегодня вечером.

Я стою на краю комнаты, наблюдая за ними из Лимба. Кровать в коттедже недостаточно большая, поэтому наш огромный Децимус дремлет на простой самодельной кровати из одеял на полу. Фрост находится на другой стороне от Мэйвен, напротив Крейна. Большинство из них умиротворены, их подсознание витает в этом пространстве, когда они погружены в смутные сны — большинство из них сосредоточено вокруг Мэйвен.

Везучие ублюдки. Я тоже мечтаю о ней.

И я намерен это сделать, как только сделаю ее своей музой.

У моей любимой сегодня ночью были проблемы со сном, как и всегда с тех пор, как этот проклятый призрак появился в Небраске. Но как только я замечаю, что ее грезы, наконец, начинает пускать корни, боль снова пронзает меня. Мне остается только пытаться дышать сквозь это, борясь с искушением просто перестать чувствовать вообще.

Это малоизвестный факт, что мощные сифоны способны почти полностью заглушать боль и эмоции. Назовите это механизмом самозащиты хищника — когда питаешься кровью, эмоциями, возбуждением или снами, довольно неприятно иметь дело с такими тривиальными чувствами, как страх, печаль или вина. Мы можем притупить внимание к физической боли, чтобы лучше сосредоточиться на охоте, потерявшись в нашем более чудовищном наследии.

Я отчетливо помню ту ночь, когда впервые решил существовать в таком оцепенелом состоянии.

Мне было восемь лет, и меня так сильно избили, что я напугал других детей, когда пробрался в приют поздно ночью. Частный дом «Святой Эйлин для Маленьких Ангелов» находился в шести милях вниз по дороге от одной из резиденций «Бессмертного Квинтета» недалеко от Саттона. Это был мой любимый из их постоянно меняющихся особняков, потому что всякий раз, когда Мелволин или Сомнус выходили из себя и срывались на мне, мне было куда сбежать и притвориться, что у меня нет родителей.

Но в тот раз все было по-другому.

Это был мой первый раз, когда я навещал этих детей ночью, а не днем. Когда я впервые отважился проникнуть в их сны, я стал свидетелем ужасов, которые преследовали некоторые из этих беззащитных юных душ. Их кошмары, от которых выворачивало наизнанку, были наполнены настоящим ужасом и агонией от рук взрослых, которые, как они надеялись, будут их защитниками.

Их психологическая боль была невыносимой.

После переживания их снов — их воспоминаний — я вышел из Лимба оцепеневшим, как труп. Отключив эмоции и любую способность чувствовать боль, я смог выследить их мучителей и всех, кто наживался на невинных всеми теми дико, до безумия жестокими способами, которых они заслуживали, — и ни разу не оглянулся назад.

Плевать на все, кроме мести, было освобождением. Прошли пустые годы, и я ни о чем не заботился и ничего не хотел.

Пока я не увидел ее на той сцене.

Именно тогда я решил снова почувствовать — почувствовать все, включая агонию, голод и все остальные ужасные вещи, которые я заставил в себе притупиться. Болезненные воспоминания. Страдания невинных, чьи сны я пережил. Даже ужас тех, кому я отомстил.

Но пока я могу прожить остаток своего существования рядом со своей темной одержимостью, я никогда больше не буду оцепеневшим.

Как только волна боли немного утихает, я двигаюсь рядом с Мэйвен в Лимбе. У меня текут слюнки, когда я смотрю, как ее сон медленно проносится по этому плану существования, пропитанный ее аурой — как будто даже во сне она манит меня.

Как я мог устоять, когда так отчаянно желал ее?

Я тянусь к грезам Мэйвен и стону от удовлетворения, когда вкус ее подсознания наполняет мой рот. Вкус ее снов преследует меня.

Боль в моем теле немного утихает, и я оказываюсь в смутном сне, действие которого происходит в квартире нашего квинтета в Эвербаунде. Мэйвен в кино зале, свернувшись калачиком между Фростом и Крейном на диване, пока Децимус прокручивает фильмы.

— О! Это классика, — настаивает Децимус. — Я имею в виду, что главная девушка в нем — человек, поэтому она теребит свои трусики, пытаясь выбрать между двумя парнями, когда, на мой взгляд, она могла бы просто выбрать их обоих и добавить свою горячую лучшую подругу, пока она этим занимается. Но там есть отличная сексуальная сцена под дождем. Мы могли бы повторить это. — Он кокетливо приподнимает брови.

Она корчит гримасу. — Они улыбаются на обложке. Выглядит слащаво.

— Ты согласилась посмотреть ромком, не так ли? Они все дрянные, — уточняет Крейн.

— Я согласилась только потому, что они любимые у Лилиан, — бормочет она, лениво протягивая руку, чтобы провести пальцами по белым волосам Фроста.