Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел
Гермес
Это воскресенье началось паршиво. Во-первых, потому что трель уведомления на телефоне разбудила меня в самую рань — ровно в 12:05.
Единственное, что я ненавижу в сне — это момент, когда приходится просыпаться. Терпеть не могу терять ни единой секунды сна.
В последнее время качество моего отдыха скатилось ниже плинтуса. Должен признать, когда я чалился в тюремной камере, я высыпался куда лучше.
Иногда я подрываюсь еще до рассвета, весь в поту, с сердцем, готовым пробить грудную клетку, и чувствую дикую потребность сделать хоть что-то полезное. Просыпаюсь с гребаной тревогой от того, что ровным счетом ничего не предпринимаю, дабы найти Пандору.
Я таскал книги из библиотеки, шарил по самым мрачным закоулкам интернета и выписывал всё, что казалось интересным. Главная проблема в том, что у меня нет того больного мозга, какой был у деда, так что даже самый точный в мире текст не гарантирует мне ту вспышку гениальности, на которую я уповаю.
Я уж не говорю о боли в руках и ногах. В жизни не знал, что такое молочная кислота, если не считать уроков физры в школе. Да и тех было с гулькин нос, учитывая, что я каждый раз изобретал отмазку, чтобы их прогулять.
На стрелковом полигоне я просто ужасен. Тимос пытается заставить меня бегать, чтобы тренировать легкие, и тягать железо, чтобы укрепить мышцы, но…
Боже, опять накрывает. Эта тревога, связанная со зловещим чувством, будто я бесполезен.
И словно этого мало, мобильное приложение тоже решило внести свою лепту в хреновое начало дня. Так что сегодня, в довершение к панике, меня подорвал писк уведомления от «Пандоры».
Никаких открытых сосудов, никаких раскрытых тайн. Просто сообщение: «Хорошо прячете Ареса? Если мы его найдем, Гермес тоже труп. Время тикает».
— Время тикает, — передразниваю я шепотом, сидя на кровати. — А вода мокрая. Охуеть какая глубокая фраза.
Несмотря на попытку разрядить обстановку, это напоминание о моей возможной кончине напрочь отбивает желание спать дальше. Я сползаю с кровати и, дойдя до маленькой гостиной, замираю как вкопанный — в чем мать родила и с утренним стояком наперевес.
На деревянном столике разложены три разных ноута, все включены, а перед ними сидят Лав, Аполлон, Тимос, Хейвен, Хайдес и…
— Эй, Шпик! — с энтузиазмом приветствую я агента ЦРУ, который попытался подменить Лав в роли моей няньки и облажался уже через час.
Шпик слишком шокирован отсутствием на мне шмоток, чтобы сразу начать огрызаться.
— Гермес, мы тут серьезные вещи обсуждаем. Можешь хотя бы трусы надеть? — спрашивает Хайдес.
Я обвожу рукой собственное тело. — Ты шутишь? Это то, что Господь сотворил в воскресенье, в последний день недели. Христианская религия утверждает, будто он отдыхал, но открою тебе по секрету: это пиздеж. Напоследок Создатель приберег свой лучший шедевр.
Пока Хайдес, Тимос и Аполлон закатывают глаза, от меня не укрывается веселая улыбка, которую Лав пытается спрятать, опустив голову.
Я подхожу ближе только потому, что на краю стола стоят стаканы с кофе и бумажный пакет, в котором проглядывают пончики.
Хайдес тянется за своим стаканом, и я хмурюсь. — С каких это пор просто черный кофе, а не твой привычный фраппучино со взбитыми сливками?
Хайдес оглядывается, внезапно занервничав. — Ты о чем? Я не пью фраппучино со сливками.
Мы с Хейвен обмениваемся понимающими взглядами, но я решаю оставить брата в покое. Не из доброты душевной, а из опасения, что он пропишет мне в челюсть.
— Гермес, будь любезен, иди оденься, — рявкает спецагент по слабоумию, он же Шпик.
Я улыбаюсь ему, с ходу хватаясь за возможность поиздеваться. Упираю руки в бока, переводя его взгляд на свой пах. — Проблемы с моим членом? Зато у тебя на лице такой же хуй нарисован, и ты его вроде не прячешь.
Лав, Аполлон, Хайдес и Хейвен оборачиваются ко мне одновременно. Хор из возмущенных «Гермес!» оглашает комнатку, заставляя меня ухмыльнуться.
Тимос же продолжает потягивать кофе с тенью удовлетворенной улыбки.
— Поаккуратнее со словами, щегол, — шипит Шпик сквозь зубы.
Мне бы стоило его проигнорировать. Реально стоило бы забить и пропустить мимо ушей, но я не могу. Не после того дня на полигоне, когда Лав в машине рассказала мне, что Джек Трентон настойчиво подбивает к ней клинья с самого её прихода в ЦРУ. Не после того, как я услышал её измученный тон.
И уж точно не после того, как я заметил, каким сальным, мерзким взглядом он на неё пялится.
Если я и ненавижу кого-то сильнее, чем скользких типов, так это мудаков, которые не понимают слова «нет».
— И это всё? Как-то слабовато для угрозы, — парирую я. — Почти так же убого, как твои навыки агента, у которого я умудрился скоммуниздить пушку. Мамочка забашляла твоему боссу, чтобы тебя пристроили на непыльную работу?
— Лайвли, — одергивает меня Лав. — Оставь его.
В её словах нет злости, лишь капля смирения, от которой кровь в моих венах закипает еще сильнее.
Шпик подрывается с места, но тут же замирает. — Завали хавальник, Лайвли, и дважды я повторять не стану. Мы здесь делом заняты, пытаемся спасти твою задницу и всю твою семейку. Пока ты тут стоишь с хересом наружу, изображаешь юмориста и провоцируешь меня. То, что ты бесполезен, я просек еще в первый день, так что свали в туман и не мешай взрослым работать. Иди найди себе занятие, доебись до кого-нибудь другого, раз твой единственный вклад — это…
Тимосу достаточно просто поднять руку, чтобы тот заткнулся. Следом звучат короткие слова: — Трентон, сядь и закрой рот.
— Лиакос, этот сопляк…
— Я дал тебе приказ, агент Трентон. Не заставляй меня повторять, — прерывает он его.
Шпик садится обратно, его руки сжаты в дрожащие кулаки. — Он не проявляет ко мне уважения!
— Возможно, потому, что ты позволил скоммуниздить свой пистолет, не пробыв с ним и часа, — бормочет Тимос, уткнувшись в экран ноута. — Или потому, что ты в упор не замечаешь огромную надпись «идиот», которая отпечатана у тебя на лбу.
Шпик бьет кулаком по столу, отчего большая часть вещей на нем подпрыгивает. — Ты вообще на чьей стороне?
— Думаю, ты мог бы проявить хоть каплю авторитета и без рукоприкладства по мебели, — вмешивается Хайдес ледяным голосом. — Или это помогает тебе чувствовать себя более мужественным?
Шпик испускает раздраженный вздох, а затем тычет в меня пальцем. — Значит, проблема во мне, а не в нем? Он не помогает, мешает, сует свои гениталии нам в лица и ни в грош не ставит мою работу!
Тимос замирает. Слишком зловеще. Я мысленно считаю до трех, прежде чем он резко бросается к Шпику, хватает его за воротник черной футболки и притягивает вплотную к себе.
— Послушай меня, Трентон. Гермес — это последний кусок Пандоры, который у нас остался. Он может сидеть здесь и стричь ногти на ногах, и всё равно будет полезнее и нужнее, чем ты. И во-вторых, он не может ничем помочь, потому что сам без понятия, в каком смысле является частью этого пазла. Он узнал об этом пару месяцев назад и провел их за решеткой. Так что засунь свое эго в задницу и возвращайся к работе, блядь.
Шпик гипнотизирует его взглядом, тяжело и прерывисто дыша. Резким движением он высвобождается из хватки коллеги и делает вид, что разглаживает ткань футболки.
— Ладно, Лиакос.
Победный смешок застревает у меня в горле, когда агент Шпик качает головой и, возвращаясь к работе, цедит сквозь зубы: — На его месте я бы отнесся к этому серьезно, учитывая, что теперь его жизнь повязана с жизнью Ареса Лайвли.
Фраза бьет наотмашь своей правдивостью. Она повисает в комнате, оглушая каждого присутствующего и порождая настолько звенящую тишину, что я отчетливо слышу, как Хайдес с трудом сглатывает слюну.
— Никто из них не умрет, — отрезает Хейвен. — А теперь за работу.
Она поворачивается ко мне, чтобы подарить ободряющую улыбку, но та не доходит до глаз, застывая на губах.
Всего пары секунд хватило, чтобы окончательно испоганить мое и без того шаткое настроение.
