Тревожа мертвых (ЛП) - Армстронг Келли

— Я…

— Разве я не приютил тебя? Разве не терпел твои причуды двадцать первого века и неспособность нормально разжечь камин?

— Эй, я научилась…

— Я возвысил тебя до должности своей ассистентки и позволял сопровождать меня в расследованиях, даже когда твоя безрассудность чуть не стоила мне жизни.

— Моя безрассудность? А как часто именно вы первым бросаетесь навстречу опасности?

— Только в половине случаев. Ты плохо на меня влияешь, Мэллори, но я это допускаю.

Я издаю неприличный звук.

Его брови взлетают.

— Что это было?

Я приседаю в реверансе.

— Простите, сэр. Я приношу глубочайшие извинения. Вы правы. Я — худшее влияние, я побуждаю вас потакать самым неподобающим склонностям. Я исправлюсь, и начну с того, что не дам вам вот эту коробку, — я поднимаю картонную упаковку, — с пирожными, которые я прихватила. Поедание сладкого ужасно вредит вашему здоровью — это убьет вас так же верно, как и походы в опасные места.

— Ты думала подкупить меня пирожными?

— Пирожными со сливками. — Я помахиваю коробкой. — Из вашей любимой лавки.

— Мне следовало бы оскорбиться тем, что ты сочла меня столь легко умиротворяемым.

— Восхитительные пирожные со сливками. Лучше всего идут под кофе со щедрой порцией виски.

— Которыми ты насладишься вместе со мной, я полагаю.

— Исключительно чтобы составить вам компанию. Как ваша верная ассистентка, которой на самом деле очень не хочется красть вашу отрубленную руку и тащить её на рынок гоблинов.

Он вздыхает и выходит из-за стола.

— Знаю. И надеюсь, ты понимаешь, что я поддразнивал тебя. По большей части. Я, конечно, немного расстроен и, возможно, какое-то время буду дуться.

— Вполне понятно.

— Тебе также не обязательно было приносить пирожные, хотя я их ценю. Идем. Насладимся ими, пока беседуем, а потом, возможно, мы сможем изучить эту руку, прежде чем ты с ней сбежишь.

В итоге мы берем Руку Славы на чай. Точнее, «на кофе», хотя звучит это не так поэтично. Мы уединяемся в лаборатории, раскладываем на одной красивой льняной салфетке пирожные со сливками, а на другой — отрубленную конечность… и запираем дверь, чтобы миссис Уоллес случайно не зашла и не увидела, что мы творим с её бельем.

Я принесла кофе, а Грей добавил туда виски, который слишком дорог, чтобы его с чем-то смешивать. Но какой смысл иметь деньги, если ты не можешь время от времени позволить себе такой моветон, как добавление односолодового скотча в кофе?

Мы сидим на полу и изучаем Руку Славы, устроив наш маленький лабораторный пикник. Саму руку мы, конечно, не трогаем. О, Грей бы тронул, но он знает, что я не одобряю копание в мертвечине во время поедания закусок, которые берут руками.

Вместо этого мы осматриваем её визуально и используем зонды. Когда требуется реальное прикосновение, мы надеваем перчатки. В основном это просто внешний осмотр с обсуждением и записями. И пирожные. Много пирожных. По крайней мере, для Грея. Я чувствую вину за то, что отстраняю его от завтрашней вылазки на подземный рынок, и компенсирую это, уступая ему четыре из шести угощений.

— Я бы хотел сделать на руке надрез, — говорит он.

— Знаю.

— Возможно, взять небольшой кусочек для тестов.

— Я так и думала.

— Срез со стороны культи вполне подойдет. Главное, чтобы не было сразу заметно, что мы её кромсали.

— Если кому-то на этом рынке понадобится рука, им будет плевать на отсутствие пары кусочков. Мы можем придать срезу вид старого повреждения. — Я оцениваю почерневшую, скрюченную кисть. — Она и так выглядит довольно паршиво.

— Что нам на руку. Я отделю фрагмент для изучения и анализа, а затем…

Звук за дверью. Мы оба замираем.

— Кто там? — спрашиваю я.

— Мисс Мэллори? — зовет через дверь Лорна. — Простите, что беспокою. Я ждала, когда вы закончите разговор с доктором Греем.

Ручка поворачивается, и я вскакиваю на ноги. Ну, по крайней мере, пытаюсь вскочить. Даже спустя полгода здесь я забываю, что не могу просто так подорваться с пола, особенно когда держу в руке чашку кофе. Викторианский корсет и юбки подразумевают, что леди никогда не будет сидеть на полу, а значит, ей не нужно акробатически вскакивать.

Я едва не разливаю кофе и еще только ставлю чашку, когда Грей доходит до двери. Я поднимаюсь так быстро, как могу, и оправляю юбки.

— Мне так жаль, сэр, — говорит Лорна, когда он открывает. — Я не знала, что дверь может быть заперта.

— Мы изучали потенциально неприятный объект и не хотели никого напугать, — произносит Грей.

Её взгляд падает на наш импровизированный пикник: коробку из кондитерской, салфетки и бутылку скотча.

— Остатки нашего чаепития, — улыбаюсь я. — Нам следовало убрать всё это, прежде чем возвращаться к работе над этим.

Грей подхватывает Руку Славы — надеюсь, достаточно быстро, чтобы она не разглядела, что это такое… или что она завернута в льняную салфетку.

— Что это? — спрашивает она.

— Ничего такого, о чем вам стоило бы беспокоиться, — отвечает Грей.

— Похоже на руку.

Грей медлит, а затем говорит:

— Да. Именно поэтому мы закрыли дверь. Это отрубленная кисть, которую я изучал.

Она кивает, совершенно не выглядя при этом испуганной.

— Можете не опасаться, что я стану воротить нос от таких вещей. Я выросла на ферме и… О! — Её щеки розовеют. — Я забыла, зачем спустилась. Простите, доктор Грей. Там в дверях молодая женщина, хочет вас видеть. Миссис Кинг? Она кажется… — Лорна прикусывает губу. — Не в себе? Она не сказала, по какому вопросу.

— Всё в порядке, Лорна. Пожалуйста, проводи её… — Он бросает взгляд наверх, в сторону жилых помещений таунхауса, а затем решительно произносит: — Проводи её в переднюю приемную похоронного заведения и принеси чай.

— Слушаюсь, сэр.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Мы откладываем Руку Славы; я протираю лицо и платье влажной тканью и настаиваю, чтобы Грей сделал то же самое, что его изрядно раздражает. В этом мире куда меньше возможностей увидеть себя со стороны. В уборных зеркала есть не всегда. В спальнях — тоже, если не считать маленького зеркальца для бритья.

Зеркала используют в декоре, но Грей не из тех мужчин, что замирают перед ними перед выходом из дома. Это могло бы быть похвальным отсутствием тщеславия, но дело скорее в том, что он сосредоточен на цели, и любая пауза для него — помеха; и если это означает, что он выйдет в свет с пятном чернил — или крови — на лице, что ж, остальным плевать, так почему я поднимаю из-за этого такой шум? Наверное, потому, что он даже не замечает, как люди переходят на другую сторону улицы, завидев брызги крови у него на воротнике. А может, в этом и смысл — заставить людей освободить ему дорогу, — и я всё только порчу.

Я оставляю его с тряпкой и направляюсь в переднюю гостиную, шепнув на ходу, чтобы он дал мне минуту наедине с миссис Кинг. Она стоит у окна, глядя на улицу, и, услышав шаги, оборачивается с раздраженным видом, будто прождала здесь целую вечность.

— Я пришла поговорить с доктором Греем, — холодно произносит она.

— Миссис Кинг, — говорю я. — Я должна извиниться за вчерашнее, когда мы назвали вас «мисс». Это было прискорбное допущение. Пожалуйста, присаживайтесь. Горничная сейчас принесет чай. И её вам тоже придется извинить. Она совсем новичок. Меньше недели на месте, которое я раньше занимала сама. — Я элегантно оправляю юбки, прежде чем сесть.

— Вы были горничной? — переспрашивает она, присаживаясь.

— Да. Доктор Грей заметил мой интерес к его работе и нуждался в ассистентке, поэтому позволил мне занять эту должность. — Я улыбаюсь. — Это куда более поучительно, чем мыть полы. Мы как раз работали над кое-чем, когда вы позвонили. Человеческая рука, законсервированная для якобы магических целей. Сам процесс того, как она стала такой — дессикация и обработка, — завораживает, как и стоящий за этим фольклор. Полагаю, он уходит корнями в средневековье. — Я тихо смеюсь. — Фольклор, я имею в виду. Не сама рука.