Об огне и заблуждениях (ЛП) - Уимс Кортни
Я перевожу взгляд с креста брата на реку. Вода блестит в лучах зари, её зеркальная поверхность рокочет, скрывая опасность. Я осматриваю поток, но рыболовной ловушки нет там, где я поставила её вчера. Вместо этого я нахожу её ярдах в двадцати ниже по течению.
Затаив дыхание, я иду к изгибу реки, где из-за нагромождения камней виднеется край деревянной конструкции. С каждым шагом я мысленно молю, чтобы в ловушку попалась рыба. Потому что если нет… я не знаю, что мы будем делать. Лекарств нет, и мне больше нечего предложить для обмена. Неизвестно, что станет с матерью без таблеток даже за один день. Но я не могу давать волю этой мысли. Она слишком меня пугает.
Сердце ухает вниз, когда я добираюсь до ловушки. Рыбы нет, и эта проклятая штуковина сломана. Каркас разорван пополам, второй части и вовсе не видно.
Какой-то косолапый ублюдок-медведь, должно быть, забрел сюда, увидел легкую добычу, выдрал рыбу и спокойно убрался восвояси, чтоб его черти взяли. Осознание того, что сегодня мне нечего будет выменять, раздавливает меня. Я дрожу под весом реальности. Слезы щиплют глаза, отчаяние рвется наружу.
Нам конец. Полный, беспросветный конец.
Либо мы умрем с голоду, либо мать без лекарств обезумеет настолько, что сожжет наш дом. Дрожащими руками я вытягиваю ловушку из воды. Густой туман безнадежности окутывает меня; я вцепляюсь в дерево так сильно, будто оно может унять эмоции, грозящие захлестнуть с головой. Дерево трещит и ломается в моих пальцах. С гортанным криком я швыряю ловушку за спину, надеясь выплеснуть вместе с ней этот ужас. Но ловушка выскальзывает из моих взмокших от пота рук и пулей влетает в отцовский крест, наполовину вырывая его из земли.
Мои плечи поникают. Что я сделала, чтобы заслужить такое проклятие? Может, это просто кошмарный сон, от которого я не могу очнуться? Но в том-то и дело: никто не придет меня спасать. Никто не скажет, что всё будет хорошо.
Это не сон.
Тяжесть нашей судьбы нависает надо мной, грозя утянуть в свой яростный поток. Я лихорадочно цепляюсь за любые остатки здравомыслия. Инстинкты подталкивают меня к воспоминаниям о Коуле — о том, как он напоминал мне «заземляться» в окружающем мире.
Я поднимаю взгляд, моргая, чтобы прогнать слезы.
Пять вещей, которые я вижу. Четыре вещи, которые я чувствую. Три вещи, которые я слышу. Две вещи, которые я чую. Одна вещь, которую я чувствую на вкус.
Этот процесс отвлекает меня от собственной безнадежности — отвлекает от самой себя. Несущиеся вскачь мысли замедляются, я переключаюсь. Ярко-голубая бабочка парит на ветру над водой и исчезает в гуще деревьев. Колотящееся сердце успокаивается, паническое дыхание выравнивается.
Спустя несколько мгновений я плетусь к вывороченному кресту и опускаюсь на колени, протягивая руку к дереву.
— Прости меня, папа, — хриплю я, качая головой, сдерживая новый приступ печали. Я пытаюсь втиснуть крест обратно в плотную землю, но что-то мешает. Я смотрю вниз, расчищая обломки ловушки и комья грязи.
Пальцы касаются чего-то холодного, и электрический разряд пронзает их, уходя вверх по руке. Я с вскриком отдергиваю руку.
Неужели недоедание за последние недели довело меня до галлюцинаций?
Я подползаю ближе, чтобы рассмотреть. Под крестом в лучах солнца поблескивает гладкая черная поверхность. Я вытаскиваю крест из земли и кладу его рядом, открывая взгляду черный камень овальной формы.
Если это не самый безупречный речной камень, который я видела в своей жизни, то…
Мои пальцы скользят по его поверхности, и камень гудит под кожей, словно в нем заперта энергия грозы. Я замираю; интуиция велит бросить его здесь. Или доложить совету Пэдмура. Но что-то другое тянет меня к нему, будто шепот на ветру.
Я протираю глаза основаниями ладоней. Может, это покалывание в коже — лишь плод моего воображения? Будет ли совет смеяться надо мной, если я принесу им речной булыжник и заявлю, что это нечто иное? Или они меня пожалеют?
Наверное, я слишком много накручиваю — не в первый раз.
Я высвобождаю камень из земли и принимаю на ладони его холодный, тяжелый вес. Провожу большим пальцем по идеально гладким изгибам; черная поверхность сияет на солнце.
Если это речной камень, из него получится отличный гарнитур: серьги, кольцо и браслет. Возможно, за него дадут достаточно грошей, чтобы мы могли продержаться с едой и лекарствами приличное время.
А если это не речной камень?
Полагаю, это риск, на который я обязана пойти. Потому что, если это драконье яйцо, я проведу свои последние секунды, хватая ртом воздух с петлей на шее. А моя мать будет обречена.
Глава 3. УИЛЛАРД
К тому времени, как я добираюсь до окраины Пэдмура, уже перевалило за полдень. Облака проносятся мимо и рассеиваются, и резкий солнечный свет падает на покатые крыши города. Я натягиваю капюшон плаща на лицо, затеняя глаза. Покупатели снуют туда-сюда между торговыми телегами, выстроившимися вдоль главной дороги. Обугленные борозды уродуют булыжную мостовую, края зданий почернели от вчерашней атаки.
Драконий огонь не похож на обычный. Огонь сжигает всё, что может гореть. Но драконий огонь прижигает цель, калеча всё на своем пути.
Чем дальше я иду по улице, тем гуще становится толпа. Взгляд каждого встречного артерианца скользит по мне с тем же выражением.
Широко раскрытые глаза. Тревога. Ужас.
Это первая атака дракона за последние годы. И хотя это было лишь вопросом времени, случившегося хватило, чтобы повергнуть людей в панику. Мирные жители запасаются всем, чем могут, на случай, если прилетит другой дракон. На случай, если в следующий раз им не так повезет и даже король не сможет их спасти.
Потому что драконы безжалостны.
Порочные и дикие твари, полные решимости уничтожить всё и вся на своем пути. Они не верны никому.
Король объявил войну драконам давным-давно, чтобы спасти нас от этих злобных бестий. И мы могли бы полностью истребить этот вымирающий вид, если бы сочувствующие не сбежали в Земли драконов на севере.
Мятежники — более точное слово для тех, кого большинство артерианцев называют сочувствующими. Они упиваются кровопролитием и поклоняются крылатым чудовищам в небесах. Нам велят сообщать о любых подозрительных действиях или людях в городской совет. Сдать мятежника — значит заслужить уважение. А донести на того, кого знаешь? Это почетно. Это знак того, что ты ценишь свое королевство выше любой преданности любимым людям.
К тому же, если ты не сообщишь об известном тебе сочувствующем, тебя ждет гарантированная казнь. Особенно с тех пор, как в последние годы поползли слухи, что те самые мятежники нападают на северные города Артериаса. Нам повезло, что мы не стали их целью.
Пока что. Возможно, это был лишь вопрос времени.
Но сейчас я не могу об этом думать. У меня нет такой роскоши, как время — скорее всего, мы первыми умрем от голода. Если только какое-нибудь посланное богами чудо не спасет нас от этой медленной смерти.
Раньше я мечтала, что нас спасет какой-нибудь мужчина. Что в один прекрасный день я буду бродить по главной улице и столкнусь с красавцем-иностранцем в роскошной, отглаженной одежде, на которой нет ни пятен, ни дыр, как на моей. В моих мечтах он всегда недоумевал, почему я так его очаровала. Уж точно не из-за одежды, висящей мешком на моем теле, исхудавшем от недоедания. И не из-за россыпи веснушек на раскрасневшихся щеках — метки дней, проведенных под солнцем. Нет, всё дело было бы в волосах.
Определенно, в волосах.
Я представляла, как его взгляд следит за каскадом моих серебристо-светлых волос, спускающихся до самых ребер. Он будет рассыпаться в извинениях, помогая мне собрать всё, что я уронила, и наши глаза встретятся. Именно тогда, в это мгновение, он влюбится в меня без памяти, и я уеду в какой-нибудь замок, где он живет. И мне больше никогда в жизни не придется потрошить или есть эту проклятую рыбу.
Кто-то толкает меня в плечо, вырывая из раздумий.
