Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел
— Я хочу, чтобы мы наполнили стакан за каждого, кого потеряли. Чтобы почтить их и помнить о них. Неважно, сколько воды вы захотите налить. Можете наполнить до краёв, а можете добавить всего одну каплю. Наполните его ради людей, которых мы любили и всегда будем любить, но которые не могут прожить эту нормальную жизнь вместе с нами.
Рука Хейвен сжала его ладонь в безмолвной благодарности. А потом именно она начала первой, не раздумывая ни секунды.
— За моего брата Ньюта.
Бутылка перешла к Гермесу.
— За мою сестру Афродиту.
Следующим был Аполлон, с силой закусивший губу.
— За всех детей, которые вошли в Лабиринт, как и мы, но не вышли оттуда живыми.
Лав.
— За Тимми.
Локи посмотрел на Гермеса, и его прекрасное лицо озарила лёгкая улыбка.
— За Люцифера.
У Лиама немного воды пролилось мимо стакана — рука едва заметно дрожала.
— За Джек. Я, Ю, Э, Ш, Щ…
— Алфавит задом наперёд идёт не так, — заметил Нис, зевая. Затем забрал бутылку. — За Делайлу. Ладно, она чуть не убила Афродиту, но, если разобраться, ей просто хотелось таких же родителей, как у нас.
Арес уставился на свой стакан блестящими от слёз глазами.
— За Гипериона.
— За Рею. Она не умерла, но пожертвовала ради нас своей свободой. За прекрасную мать, которой она была всегда, даже если мы не всегда умели это замечать и ценить, — выбрала Тейя, и по её щеке скользнула одинокая слеза.
— И за Эриду, моего близнеца. Он тоже просто хотел семью, — поспешно добавил Арес. — Хотя, если честно, я всё-таки рад, что вместо него жив остался я…
Все одновременно одёрнули его хором:
— Арес!
— За Алетею. — Гера подняла стакан в сторону Хейвен, а та благодарно улыбнулась ей за то, что она вспомнила о её матери.
Даже спустя годы слышать имена тех, кто их покинул, было больно так, словно всё произошло только вчера.
И всё же, когда они закончили наполнять стаканы и чокнулись водой, Гермес не мог отделаться от мысли, что на самом деле все они по-прежнему здесь. Он видел их в крошечных деталях, отражённых в родных и друзьях. Каждый человек, которого они любили и который ушёл, оставил после себя что-то своё, чтобы его никогда не забыли. Похожее выражение лица, общую страсть, смех, одинаковую присказку, пачку мармеладных мишек, запылённый телескоп.
Правда в том, что горе нужно прожить, потом осмыслить и преобразить. Когда мы готовы отказаться от убеждения, будто человек может быть с нами только физически — осязаемый, стоящий прямо перед глазами, — тогда мы наконец способны увидеть: умершие оставляют вокруг нас самые невероятные и неожиданные следы. Даже если мы не можем к ним прикоснуться. Они здесь. Всегда.
Люди продолжают существовать, даже когда ты больше не можешь их увидеть. Ты чувствуешь их внутри себя и в песнях, которые слушаешь; замечаешь их отражения в других людях и местах, куда приходишь; находишь их там, где они когда-то жили, и в новых местах, куда теперь приносишь их с собой.
Гермес никогда не смог бы сказать, что его сестры больше нет, потому что, глядя в зеркало, видел в голубизне собственных глаз тот же оттенок, что был у Афродиты. Он не мог сказать, что Тимос ушёл, потому что, когда Лав играла его песню на пианино, ему казалось, будто он снова слышит голос Тимоса, зовущий его, чтобы отчитать. Гиперион не исчез, потому что любил своих приёмных детей настолько сильно, что оставил маленькую частицу себя в каждом из них.
После нескольких минут успокаивающего молчания настал момент, которого они ждали. Из рюкзаков достали канистры с бензином — ровно шесть — и разобрали между собой.
И тогда всё началось.
Разойдясь по всему периметру Лабиринта, они облили его горючим, пока не решили, что этого достаточно.
Гермес, Хейвен, Хайдес, Афина, Аполлон и Эрос выстроились в ряд перед входом. Из всех присутствующих именно они когда-то вошли туда, чтобы пройти игру. Остальные члены семьи остались позади и смотрели.
Это было их дело.
— Готовы? — спросил Гермес.
— Увидеть, как этот Лабиринт горит? Чёрт возьми, да. Наконец-то, — ответил Хайдес, и свирепая улыбка изогнула его губы, вместе с ними исказив шрам.
Гермес достал из кармана коробок спичек. Вытащил одну для себя и чиркнул ею о бок коробка, рождая пламя. Потом передал коробок остальным, и одну за другой зажглись шесть маленьких красных язычков огня с ярко-синей сердцевиной.
Такие крошечные — и при этом готовые уничтожить всё, обратить в пепел каждую последнюю частицу ужаса, которым для них было это место.
— Последний шаг к нашей нормальной жизни, — пробормотал Аполлон. — Я не хочу, чтобы от этого Лабиринта что-то осталось. Сожжём всё и оставим его позади.
— Герми, начинай представление. Как умеешь только ты, — подбодрила его Хейвен.
Они обменялись улыбками.
В конце концов, одну хорошую вещь Уран и Кронос всё-таки сделали.
Познакомили их.
Гермес шагнул вперёд. Воздух был пропитан запахом топлива, с ветвей капала жидкость, стекая на землю. Хватило крошечного огонька, который Гермес держал в руке, чтобы началось представление. Изгородь перед ним вспыхнула с яростной силой, огонь мгновенно побежал по сухим ветвям, и раздался хлопок.
Хейвен была второй.
Потом Аполлон.
Хайдес.
Афина — с огромной, полной удовлетворения ухмылкой.
И последним — Эрос.
Бензин не оставил сухим ветвям и листве ни единого шанса. Языки пламени двинулись вперёд, пожирая и уничтожая всё на своём пути. Они вздымались к небу, становились всё сильнее и постепенно охватывали Лабиринт целиком.
Все отступили назад и стали наслаждаться зрелищем перед глазами. Красотой огня, его силой уничтожать и дарить новую жизнь.
Гермес машинально переплёл пальцы с Хейвен, Аполлон обнял его за плечи, и все шестеро сомкнулись в объятиях — нелепых и одновременно до боли искренних.
— Всё закончилось, — прошептал Гермес, не в силах отвести взгляд от пламени.
— Закончилось навсегда, — добавила Афина.
Перед ними полыхал самый величественный и прекрасный пожар, какой Гермесу доводилось видеть. И всё же там, среди языков пламени, он различил очертания ребёнка. Мальчика со светлыми кудрями и голубыми глазами, который бежал к выходу вместе со своей сестрой-близнецом.
Гермес представил Афину — одну.
Представил Аполлона, который возвращается за Хайдесом, застрявшим в нескольких метрах от выхода, окружённым огнём и ещё не знающим, что тот навсегда оставит на нём свой след.
Увидел Ньюта, который пошатнулся и рухнул на землю, почти ничего не соображая.
Потом Хейвен — последнюю, выбравшуюся наружу и проигравшую игру Кроносу, с огромной раной на лице и слезами, смешавшимися с кровью.
Он попытался представить и всех детей, что были там до них. Сам придумал им лица, цвет волос, форму глаз.
Пока они не собрались перед ним все.
Выжившие Лайвли — напротив детей и тех, кто не смог выбраться.
Прошлое смотрит на будущее и благодарит его за то, что оно положило всему конец. Будущее помнит прошлое и обещает: больше никогда. Больше никакого страдания. Никакой боли. Именно в этот момент круг замкнулся.
— И что теперь… будем делать? — спросила Афина.
— Для начала дождёмся, пока огонь погаснет, прежде чем всё это превратится в массовое самоубийство, — ответил Аполлон.
Хайдес фыркнул, пытаясь подавить смешок.
— Я имею в виду: какой следующий шаг в нашей нормальной жизни?
Некоторое время никто не отвечал. Наконец Хайдес с нарочитым безразличием почесал затылок.
— Можете прийти на нашу с Хейвен свадьбу в следующем году. Поженимся в день осеннего равноденствия, двадцать третьего сентября две тысячи двадцать седьмого, чтобы уж до конца придерживаться мифологической традиции.
Осень — время, когда Персефона возвращается к Аиду в подземный мир после всей весны и лета, проведённых вдали от него.
Гермес подпрыгнул и издал высокий писк чистого восторга.
— Охренеть! Да! Пожалуйста, умоляю, добавьте Gasolina Daddy Yankee в плейлист на банкет!
