Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел
Само собой, вместо звезды на верхушке у нас красуется огромное красное яблоко в блёстках.
Я хочу, чтобы это Рождество стало лучшим из всех: впервые мы проведём его не на Олимпе, который по-прежнему опечатан из-за расследования. Могут пройти годы, прежде чем нам позволят туда вернуться.
Ситуация с Реей очень сложная, и с нами она точно праздновать не будет. Мы всё ещё живём в неопределённости, но надежды, похоже, почти нет. Аполлон бьётся за неё в первых рядах, Лав тоже делает всё возможное, хотя её положение не позволяет повлиять на исход дела. Она слышала, как Рея рассказывала, что её заставили подписать документы и взять всю вину на себя, но формально она всё равно была сообщницей — пусть даже лишь притворялась.
Тело Локи взмывает в воздух в таком грациозном прыжке, что он кажется ангелом, и он забрасывает решающий мяч. Толпа на трибунах вскакивает на ноги и издаёт самый яростный и счастливый вопль, который я когда-либо слышал.
— И «Бульдоги» забирают победу! Поздравляем, ребята! — раздаётся из динамиков.
Товарищи Локи по команде тут же окружают его, празднуя победу. Он отвечает на пару хлопков по плечам и улыбок, но его взгляд сразу же устремляется ко мне, в первый ряд.
Я складываю ладони рупором у рта и без тени стыда ору:
— Победный секс!
С губ он этого наверняка не прочитал, но всё равно улыбается и бежит ко мне. Протискивается сквозь толпу и чирлидерш, которые трясут помпонами, празднуя его успех. Пока идёт вперёд, не замечая остального мира, смотрит только на меня. Видит только меня.
Через мгновение моё лицо уже в его ладонях. Как всегда после каждого матча — независимо от того, победили они или проиграли, — первым делом он бежит ко мне. Первое, чего он ищет, — прикосновения. Поцелуя.
И, как всегда, его товарищи по команде свистят и кричат, по-доброму над нами издеваясь.
Я отстраняюсь только затем, чтобы сказать:
— Они болели за тебя как сумасшедшие, Л. А когда ты забросил решающий… Ох, там вообще началось безумие.
Мне нравится рассказывать ему, как люди за него болеют, потому что он не может их слышать — только видеть, как они вскакивают и размахивают руками. Я хочу, чтобы он ни на секунду не забывал: он не обуза для команды. Он её главная звезда.
Локи улыбается и окидывает взглядом мой наряд: футболка с его фамилией и номером — десятым.
— Я сейчас вернусь. Жди меня.
Как обычно, он уходит в раздевалку принять душ и переодеться. Спортзал постепенно пустеет, эхо криков и празднования стихает, пока не остаюсь только я. Сижу на трибуне, и единственный звук вокруг — шорох швабр уборщиков по паркету. Их зовут Джон и Дэнни, мы часто болтаем.
Разумеется. Я не способен долго обходиться без разговоров, мне жизненно необходимо социальное взаимодействие. Когда остаётся лишь тусклый свет, я иду и ложусь прямо в центре площадки, раскинув руки и ноги. Смотрю в потолок и жду Локи.
Я уже научился засекать время. Ровно через восемнадцать минут он возвращается ко мне с сумкой через плечо и в толстовке. От него пахнет чистотой, волосы всё ещё мокрые.
Локи вернулся в состав «Бульдогов» в конце ноября. Мне даже не пришлось его уговаривать: это было его собственное желание, которое он слишком долго в себе подавлял. Ему ещё предстоит пройти несколько допросов в ЦРУ из-за всей той каши, которую он заварил, помогая Урану и стреляя в Ареса, но, возможно, ему удастся избежать серьёзных последствий благодаря той огромной помощи, которую он оказал потом. И когда помог нам найти анти-Олимп, и когда отправил разведке компрометирующие файлы.
— Отличная игра, — говорю Локи с ухмылкой. — Номер десять был, без сомнения, лучшим.
— Всего лишь лучшим?
— Ещё и самым красивым.
Локи садится рядом, а потом машет рукой, подгоняя меня: продолжай.
Вместо ответа я наклоняюсь и едва касаюсь его губ поцелуем. Затем выпрямляюсь, чтобы освободить руки и сказать на ASL:
Ты был самым невероятным из всех.
Я учу этот язык с тех пор, как мы вернулись в Йель, и должен признать: это совсем не просто. Локи помогает, чем может, но большую часть времени я самостоятельно хожу на занятия и стараюсь изо всех сил. Я не хочу, чтобы именно ему всегда приходилось напрягаться и читать по моим губам, даже если это никогда не мешало нам общаться. И не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным пользоваться голосом в людных местах, перед другими людьми.
Локи следит за моими движениями, и его щёки слегка розовеют.
— У тебя всё лучше получается.
Во мне поднимается такая волна гордости, какую я вообще редко испытывал в жизни.
Потом он начинает двигать руками, складывая знаки, которые я с трудом узнаю. Но напрягаться не приходится — он сразу произносит вслух:
— А ты всегда самый красивый зритель из всех.
Я расплываюсь в самодовольной улыбке.
— О, ещё бы.
Он фыркает, изображая раздражение, и толкает меня назад, уперев ладонь мне в грудь.
— Я отложил ещё сто долларов на имплант, — рассказывает он спустя несколько секунд.
— Всё ближе к цели.
Ненавижу, что не могу ему помочь. Ненавижу, что не могу просто дать ему нужные деньги. Но знаю: он воспримет это как милостыню, а я не хочу ставить его в неловкое положение. С самого начала он ясно сказал, что копит на операцию сам, и я знаю, что не хочет ничьего вмешательства.
Опираясь на локоть, подпираю лицо ладонью и внимательно его изучаю. Сейчас я задам вопрос, который задаю ему каждый день с тех пор, как мы покинули Олимп.
— Как ты?
Для него всё случившееся стало тяжёлым ударом. Мы, Лайвли, толстокожие: нас всю жизнь тренировали подобные безумства, а последний год с лишним мы почти без перерыва живём под давлением.
Локи к этому не привык. И дважды едва не умер. Лав и остальные агенты ЦРУ посоветовали ему пройти терапию, не недооценивать эмоциональные последствия всего пережитого.
Вообще-то, терапию теперь проходим мы все.
— Иногда мне всё ещё снится то место. Снятся эти проклятые треугольники и чёртовы цифры.
Я знаю. Иногда мы спим вместе, и я чувствую, как он просыпается посреди ночи, тяжело дыша.
— Прости, — добавляет он.
Я вскидываю бровь.
— За что?
«Потому что каждый день с тех пор, как мы вернулись, твоя семья видит вместо Тимоса меня. Видит меня — человека, который для них никто, — а не того, кто помогал вам все эти месяцы».
Его слова застают меня врасплох. Прежде всего из-за боли, которую я в них слышу, из-за искренности, с которой он мне это говорит. А потом потому, что это неправда.
— Могу тебя заверить, они рады видеть и тебя, — шепчу я. — Они были привязаны к Тиму, но это не значит, что они злятся из-за того, что ты остался жив.
И это правда. Иногда они приходят со мной на матчи и болеют не менее яростно, чем я. Арес с почти достойной восхищения самоотдачей и нецензурностью оскорбляет соперников, когда те фолят. Хейвен всегда первой — вместе со мной — вскакивает на ноги, когда мяч залетает в корзину. Хайдес сдержаннее: молча наблюдает с лёгкой улыбкой на губах. Лиам орёт и подпрыгивает, хотя до сих пор толком не разобрался в правилах игры.
Больше мы ничего не говорим. Тишина пропитана тоской и лёгкой грустью, которая не всегда причиняет боль. Иногда грусть необходима, и нужно терпеливо принять её и оставаться с ней до тех пор, пока она сама не будет готова тебя отпустить.
— Думаю, время пришло, — говорю я спустя бесконечные минуты, опускаясь на колени на блестящий паркет.
Я снимаю футболку «Бульдогов», и глаза Локи слегка расширяются. Он приоткрывает рот.
— Прямо здесь, на баскетбольной площадке? Ладно… довольно адреналиново, должен признать.
Он начинает расстёгивать молнию толстовки.
Я расхохатываюсь и останавливаю его.
— Нет, нет, нет. Я бы не отказался, но речь не об этом.
Локи одаривает меня озорной ухмылкой, которая тут же сменяется любопытством, когда я поворачиваюсь к нему боком.
На правой стороне рёбер у меня новая татуировка. Она всё ещё закрыта прозрачной защитной плёнкой — я сделал её всего несколько часов назад, — но надпись прекрасно видна. Простой шрифт, заглавные буквы.
