Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
– Спрячь куда-нибудь в надежное место. Будешь продавать потихоньку, когда станет совсем нечего есть, – наставлял Володя мать, смотревшую на него с жалобным недоумением.
– Какое «нечего есть», Володенька, о чем ты?
– Просто возьми и спрячь, потом поймешь.
К счастью, мать ничего не стала у него выпытывать, пошла прятать золото в сервант, в бумажный пакет от гречки. Пустые полки продуктовых магазинов уже наводили на нее страх, а дальше могло случиться что угодно.
– Мама.
– Что, Володенька? – Мать обернулась: совсем низенькая, по-старчески согбенная. Заботы об угасавшей бабушке да о безумном деде кренили ее к земле.
– Прости меня, пожалуйста. И если однажды встретишь Наташку… передай ей…
(я, мудак, по-прежнему люблю ее)
– …я ужасно виноват.
Мать молча уставилась на него невыносимо блестящими глазами. В соседней комнате загремел чем-то проснувшийся дед, и Володя поспешил уйти, бросив напоследок: «Пока, мам», – хотя жестокий голос внутри твердил без остановки, что, возможно, он пришел в родной дом в последний раз.
Это же ощущение – я больше сюда не вернусь – одним невыносимо жарким августовским днем погнало его к заводу, в конструкторском бюро которого работала Наташка. Просто увидеть ее. В последний раз. Перед тем как изъять себя из социума, потому что ходить по знакомым улицам, смотреть людям в глаза не было никаких сил человеческих – и нечеловеческих тоже.
После обеда Володя написал заявление на отгул, сел в автобус и полчаса жадно ел взглядом потные шеи пассажиров. За лето он убил еще двух людей – двух подвальных узников – и с тех пор крепился изо всех сил, не поддаваясь своей проклятущей новой природе. Вышел на две остановки раньше – ему все чудилось, будто любое скопление людей, как единый организм, выталкивает его из себя: от него инстинктивно отодвигались, его взгляд явно пугал детей. Чтобы срезать путь, пошел не к мосту через железную дорогу, а прямиком через рельсы.
И кстати – вот же шанс все прекратить. Всю эту дурную кровавую бесконечность. Володя остановился между двух блестевших на солнце стальных полос, сходившихся к горизонту. От деревянных шпал терпко пахло креозотом – каникулами, путешествиями, будя ностальгию по детским поездкам к Черному морю. Среди щебня сияли миниатюрные солнца сорных цветов, похожих на мелкие одуванчики, приходящие им на смену во второй половине лета – «кульбаба», выскочило вдруг в голове название растения. Дурацкое слово. Вдалеке в дрожащем мареве показался тепловоз. Протяжный гудок. Все тело напряглось, но Володя заставил себя сесть на рельс, нагретый шальным зноем, такой горячий даже сквозь ткань брюк. Тепловоз продолжал гудеть. Сначала Володя смотрел на приближающуюся смертоносную махину, затем закрыл глаза. Его колотило от ужаса. Обеими руками он вцепился в рельс, обжигая ладони.
Все произошло стремительно. Он уже почувствовал теплую волну воздуха, что тепловоз толкал перед собой, когда его тело взметнулось, будто тугая пружина, выпущенная из сжатых ладоней. Прыжок был длинным, высоким, нечеловеческим. Мышцы словно управлялись неким отдельным сознанием, способным на виртуозно-точные расчеты. Володя приземлился на насыпь, сгруппировавшись, и упал набок. Горячий ветер трепал одежду: поезд несся мимо. Перед носом кивали головами желтые цветы. Не смог. Не смог.
Его вечное тело категорически не желало умирать. Оно теперь, оказывается, умело себя спасать с той же треклятой настойчивостью, с какой требовало еды. Крови.
…В тени бетонного забора неподалеку от проходных Володя сел на лавочку, так, чтобы его не было видно из-за тумбы с объявлениями, и принялся ждать. В пять заводские проходные начали извергать потоки народу. Наташкину копну рыжих кудрей было видно издалека. До общежития недалеко: Наташка ходила пешком. Подождав немного, Володя двинулся следом. С каждый шагом его все крепче душили воображаемые воспоминания – все те, что могли быть у него к этому дню. Свадьба с Наташкой – простецкая и безвкусная, шумная и бестолковая, но до одури счастливая: с выкупом невесты, с куклой на капоте, с составленными в гостиной столами, с танцами до утра. Двое детей, мальчик и девочка. Старший уже ходил бы в детсад. Да, им пришлось бы сложно – вероятно, чудовищно сложно в наступившем десятилетии. Да, всего-то лет через пятнадцать-двадцать они начали бы стареть. Но вместе. До последних дней – вместе.
Вот и переулок, ведущий к общежитию. Задумавшись, Володя чуть было не налетел на столб, а затем вдруг Наташка оказалась всего в нескольких шагах от него. Такой знакомый огонь кудрей. Такая незнакомо-сутулая спина. И запах – теперь Володя чувствовал его даже на расстоянии – молочный, медовый и коричный, влекущий нестерпимо. Белая кожа в веснушках как глазурь на лакомстве, а под ней – четыре литра молодой здоровой крови. Можно выпить за раз. Надрез зубами там, где бьется жилка на горле, – и вся теплота чужой конечной жизни волной растечется по нёбу, растворяясь в бесконечности его существования.
В переулке никого не было. Инстинкты уже бросили Володю вперед, когда он присел, изо всех сил сдерживая себя, и обеими ладонями зажал свою мерзкую пасть кровопийцы. Едва не ткнулся лбом в Наташкино плечо. И тут Наташка обернулась. Ее зеленоватые глаза расширились и стали прозрачно-яркими, как крыжовник.
– Ты-ы?.. – выдохнула она, пятясь.
– Прости, – промычал Володя сквозь ладони так, будто его сейчас вырвет смесью стыда и ужаса.
– Ивашин, да какого рожна тебе тут…
Володя не дослушал. Развернулся и рванул прочь из переулка, все так же приседая и пригибаясь, будто ему стреляли в спину. «Увидеть в последний раз». Ну и что, увидел, идиотина? Следовало догадаться: Наташка не исключение, она теперь такая же добыча, такой же мешок с кровью, как и все остальные люди.
Этот случай подстегнул Володю: надо спешить. С теми немногими, кто ему по-настоящему дорог, он так или иначе попрощался – глупо, неуклюже, но как уж вышло. Пора было убираться. В один из обеденных перерывов Володя купил билет до Соликамска – именно это место он в конце концов выбрал для своей добровольной ссылки. А тем временем Сабина начала о чем-то догадываться. По-девчоночьи дулась, демонстративно не отвечала на мелкие житейские вопросы, какие задавал Володя, пока что прикованный к ней совместным бытом. Вообще, Володя старался позже ложиться, раньше вставать, не пересекаться с Сабиной в те моменты, когда от него потребуют исполнения супружеского долга. И однажды вечером Сабина спросила как бы между прочим, обращаясь не к Володе, а к стене в цветочных виньетках, испятнанной золотисто-багряной кровью витражей, сиявших в гостиной на закате:
– Влад, ты меня больше не любишь?
Володя тупо уставился на ту же стену. В сквозистой тишине, полной всплеска листвы и стрижиных вскриков, так и тянуло сказать наконец Сабине что-то предельно честное («Да я тебя никогда и не любил, тьфу, в гробу я вас всех видал, упырей чертовых»), но Володе не хотелось оказаться еще большей мразью, чем он есть – и чем станет, когда бросит уже вторую женщину, которая любит его, пусть даже эта женщина – кровососущая тварь. Просто тихо исчезнуть, и все. Вот лучшее, что он может сделать – для себя и для других.
– Ты ведь не к матери ходишь в обед или когда берешь отгулы, – продолжала тем временем Сабина.
– Да что вы все за мной постоянно шпионите! – не выдержал все-таки Володя. – Ты, твой отец, ваш шофер! Отвозите на работу, увозите с работы! Шагу без вас не могу ступить! У меня своя жизнь-то есть, в самом деле? Могу я просто по городу прогуляться? Думаешь, я любовницу завел, ага, с такими-то ножами в пасти какие любовницы? Мне вашего этого человекохранилища, знаешь, вот так… – Володя провел ребром ладони себе по горлу и умолк, заметив, как Сабина смотрит на него – как в ту первую брачную ночь – почти испуганно. Но голос ее был по-хозяйски спокоен.
– Вот именно потому и присматриваем за тобой. Твоя психика пока нестабильна. Все наладится со временем.
