Харам - Кранк Алан
Что-то с Тимуром? Мне нужно идти.
Она вырывается из морока и видит свою руку, похожую на экспонат из анатомички. Кости, поросшие уродливыми водорослями вен и обтянутые тонким пергаментом желтой кожи. Зурида видит незнакомую теплую куртку, в которую одета, и кровь на груди.
— Ты умрешь, Зурида, — шепчет ей перевернутая вверх ногами овца, подвешенная на треугольнике, глядя мертвыми стеклянными глазами в землю. — Умрешь. Он любит тухленькое.
Обезьяна скорчила другую рожу, и Зурида увидела мужа. В руках у него была детская бутылочка, наполненная чем-то грязным. Я покормил его, Зурида. И он съел все.
Зурида закашляла и выплюнула на землю кровяной сгусток. Дышать стало еще труднее.
Нет, нет. Не торопись. Ты просто обязана это увидеть. Смотри. Ты ведь для этого сюда пришла. Немного посмотреть и немного посмеяться.
Обезьяна скривилась по-новому, и Зурида узнала в ней сына. За деревянными столбиками манежа он был похож на маленького зверька в клетке. Она протянула сыну нитку с лягушачьими головами. Двенадцать пар высохших открытых глаз, и тринадцатая пара зарытых.
— Иди ко мне.
Тимурик бросил игрушку, которую до этого держал в руках, и отполз в дальний угол.
— Иди ко мне. Урши. Не бойся. Смотри, что у меня есть.
— Иди ко мне, я тебе говорю!
Последний кадр, когда она схватила ребенка и поднесла его к лицу застыл. Мальчик был теплым и мягким.
ТИМУР.
Да, да, да!
Обезьяна бешено запрыгала на месте и захлопала в ладоши.
Наконец-то! Было столько кровищи. Тепленькие родные кишочки. Ням, ням. Помнишь, как тебе было вкусно? Помнишь, как ты громко чавкала? А помнишь, как он визжал?
Дыхание остановилось, и сердце пропустило удар. Вокруг и внутри вдруг все рухнуло. Как будто упали стены и все залило черной водой.
Слушай. Смотри. И смейся. Смейся и пой. Из нашего шапито никто не уходит с кислой рожей. Только с улыбкой на лице. С самой широкой, на которую только способен.
Часть двенадцатая
Зомби
Январь две тысячи восемнадцатого выдался снежным, но вершина Крикливой горы оставалась голой. Снег сдуло тем самым восточным ветром, который по местным поверьям приносит беду.
По склону, продираясь сквозь глубокие сугробы и присыпанные снегом сухие ветки, шли двое. Впереди шел мужчина. Несмотря на холод, куртка на нем была расстегнута, а на голове не было шапки. В одной руке он нес большую черную сумку, в другой — желтый пакет с надписью «Лента». За ним на расстоянии, достаточном для того, чтобы развернуться и сбежать, следовал подросток в потертом пуховике с капюшоном и с школьным рюкзаком за плечами.
Ветер смолк три дня назад, и в лесу было тихо. Ярко светило утреннее солнце. С ветвей срывались и падали вниз подтаявшие снежные шапки. За путниками оставался глубокий темный след: прелые листья чернели в колее взрыхленного сугроба.
Мужчина подобрал мальчика два часа назад на остановке, где тот дожидался школьного автобуса. Несколько правильных слов, и планы мальчика изменились. Мальчик давно ждал какого-то чуда, которое должно было изменить все, и странные слова едва знакомого человека показались ему очень похожими на начало новой счастливой жизни.
Несбывшиеся надежды были пищей этого места во все времена, как бы оно ни называлось: Крикливой Горой, Островом Мертвых или безымянным участком морского дна. Несбывшиеся надежды облаками парили вокруг горы, а в земле, на горе, у подножья, и чуть дальше, за рекой, в земле гнили кости тех, кто эти надежды сюда принес.
Они шли по спирали, с метафизической точностью повторяя маршрут многих других, отправившихся к Дому Смеха. Мужчина много говорил. Мальчик часто и подолгу смотрел под ноги и по сторонам и как будто не слушал. Он то вдруг сбавлял шаг, то вдруг снова ускорялся. Мужчина оборачивался. И перед каждым поворотом головы лицо его вытягивалось и глаза чуть заметно расширялись, как если бы он готовился обнаружить у себя за спиной кого-то другого.
— Когда я вернулся, во дворе стояла патрулька и моргала красным и синим. Вокруг нее стояли ребята в форме, как у новогодней елки. Хороводы. Здесь многое завязано на хороводах.
Андрей остановился и посмотрел назад. Мальчик немного отстал. Как будто умышленно. Он тоже боялся и, кажется, теперь, после того, как Андрей рассказал ему почти все, боялся еще сильней.
— Главный у них был парень с усами как у Буденного. Где-то моих лет. Следователь. Нужно было к нему идти, а не к участковому. Или вообще никуда не ходить. Сидеть дома. В Саратове.
Они поднялись до середины склона. Отсюда как на ладони были видны пустой аул, ферма и брошенная «фазенда» Мурадина. Если присмотреться, то можно было разглядеть в загоне нескольких мертвых овец, умерших от голода. На дороге ни одной машины. Как будто все разошлись или отвернулись, чтобы не видеть, чем все это закончится.
— Я рассказал ему только то, во что он мог бы поверить. Но он не поверил. Сел заполнять какие-то бумажки на кухне и все время косился на раздолбанную дверь. «А вы точно один живете?» На самом деле, как показала практика, даже на этот вопрос никогда нельзя отвечать с полной уверенностью. И бутылки пустые он тоже заметил, хотя тогда их было намного меньше, чем сейчас.
В первый раз о том, что им нужно будет кое-куда сходить, он сказал мальчику на похоронах его отца. У него был готовый план. Название прежнее, но на этот раз без тетрадных листков. Гроб с Санычем стоял на детской площадке, а Женя с теткой и соседкой сидели на табуретках у изголовья. Народу было немного. И никого, кто мог бы оценить костюм от Гуччи, который наконец-то пригодился.
Тетка оказалась сестрой Саныча. Она жила здесь же, в поселке, и как выяснилось, давно по мере сил присматривала за племянником. С кладбища она уходила последней и перед уходом педантично переломала стебли гвоздикам. «Цыгане собирают, а потом снова продают», — объяснила она уже в автобусе.
— В общем, они забрали меня в участок, и я был не против. Ощущение какой-то неполноты не давало покоя и пугало до трясучки. Как-то слишком просто я разобрался с ней. Понимаешь? Тварь, которая убила кучу народа, не должна была просто так умереть. Не могла. Слишком просто. Не в том смысле, что это было легко для меня. Нет. Даже не знаю, как тебе это объяснить. В общем, мне не верилось, что все кончено, и я очень не хотел оставаться один. Лежать в холодном доме и ждать, когда ночью кто-то снова постучится — такое себе удовольствие.
Отчасти так оно и было. Но он не рассказал мальчику про голос, а именно голос был главной причиной, по которой ему показалось, что это не конец. После того как камень припечатал к земле старуху, голос перестал требовать наказание для Твари и переключился на кое-что другое.
— В участке мне не светили лампой в лицо, не подключали к пяткам ток и не били по почкам, но это был допрос. Самый обыкновенный допрос. Их было трое. Они то сменяли друг друга, то вместе наваливались на меня. Они хотели поставить меня на колени…
Последние два вдруг подвернувшихся слова заставили его замолчать. Мысленно он перенесся в совсем другой момент своей истории, о котором тоже не собирался говорить мальчику, и застрял в нем на несколько секунд.
— … Да. И к утру они это сделали. Меня прорвало, и я рассказал им все, как было. Иногда мне становилось смешно, и я ржал как лошадь. Иногда — грустно и страшно, и пару раз я даже расплакался. Сначала они перестали записывать. Потом слушать. Потом отвели в отгороженный клеткой конец коридора и даже выдали подушку. Я так понимаю, это было то самое место, куда участковый обещал посадить меня и твоего отца, если мы еще хоть раз постучим в калитку.
Про утро в участке он тоже промолчал. Где-то около девяти появился психотерапевт, а ближе к полудню — нарколог. Оба сошлись на том, что ночной всплеск эмоций был проявлением абстинентного синдрома. С Андрея взяли подписку о невыезде и посоветовали обратиться в психоневрологический диспансер. Он и сам был не против. Да что там не против, в тот момент он был бы счастлив обнаружить, что сошел с ума и пригоршня нейролептиков для решения всех проблем была бы просто замечательным вариантом.
