Экстаз агонии (ЛП) - Уайт Рэт Джеймс

– Ты убьешь себя, – сказал Майкл.

– Ну, ты хочешь, чтобы я продавал наркотики нашим друзьям? Как это будет выглядеть? Ты хочешь, чтобы наши соседи знали, что ты женат на наркодилере?

– Не будь гребаным наркодилером! Есть другие варианты.

– Какие? Я рассылаю по десять резюме в день уже больше трех месяцев. Никто не звонит. Никто не берет на работу. Мы пропустим еще один платеж по ипотеке – и потеряем дом. Ты хочешь, чтобы мы стали милой, гейской, бездомной парочкой? Готов к жизни на улице? Потому что я – нет.

После еще нескольких таких разговоров Майкл уступил. Как только мы расплатились с ипотекой, затем полностью выплатили дом и купили две новые машины, ему, кажется, даже понравилось быть женатым на успешном наркодилере. Но Майкл не знал, что этот наркотик делает с людьми. Он думал, что это безобидный "экстази" для вечеринок. Он не видел чистой ненависти, приходящей с эйфорией, ярости, сопровождающей кайф.

Старый Вилли, торчок средних лет, которому я заплатил за присмотр за моим "БМВ", очевидно, очень старался заработать тот доллар. Моя машина была разгромлена, полностью разбита, но и Вилли тоже. Его внутренности украшали крышу машины гирляндой из кишок. Его отделенная голова была водружена на приборную панель, а его собственный член с яйцами был засунут ему в рот, глаза вырваны, нос разбит, почти все зубы выбиты. Вокруг машины в лужах свернувшейся красной жижи были разбросаны различные внутренние органы, словно старый Вилли был пиньятой, набитой кровью и требухой, и кто-то с битой и топором разбил ее в спешке, чтобы добраться до начинки. Остальная его часть сидела за рулем, его грудь была вскрыта, как устрица, которую разбили, вычистили и обескровили. Его выпотрошили. Его грудная и брюшная полости были абсолютно пусты. Выглядело так, будто их вылизали дочиста.

Капот был открыт, аккумулятор, радиатор и большая часть двигателя исчезли. Остатки были разбиты или вырваны и выброшены на землю. Повсюду свисали провода и шланги, капая маслом, жидкостью для омывателя, охлаждающей жидкостью и кровью – кровью Вилли. На внутренней стороне капота и на пассажирской двери кровью и маслом было написано: Вали назад в Мексику! Что было странно, потому что я не мексиканец. Я даже не испанец.

Я знал, что в шоке. Это, вместе с сотрясением, все еще туманящим мысли и вызывающим пульсирующую головную боль, могло объяснить, почему я так долго стоял и смотрел на труп старого Вилли, пытаясь осмыслить увиденное, не до конца осознавая весь ужас, и гадая, как я доеду домой на машине с проколотыми шинами, разбитым лобовым стеклом, отсутствующим двигателем и обезглавленным трупом на водительском сиденье.

– Мужчины! Гребаные мужчины! Насильники! Фашисты! Гребаные женоубийцы и детские насильники!

Я посмотрел через дорогу, оторвав взгляд от побоища в моей машине. На противоположном тротуаре женщина вонзала кухонный нож в мужчину, который пытался отбиваться, нанося ей удары кулаками в слабой попытке защититься. У женщины на голове были бигуди, часть из которых выпала, она была в халате поверх прозрачной ночной рубашки, которая плохо скрывала ее огромную грудь, болтающуюся от подбородка до живота при каждом взмахе ножа. Из носа у нее текла кровь, губа была распухшей. Я не был уверен, были ли травмы на ее лице причиной ее безумия или ранами от бесплодных попыток жертвы защититься. Женщина схватила мужчину за волосы и начала пилить ему горло, пока он бился и судорожно дергался, как умирающая рыба. Из его горла доносился ужасный булькающий звук, пока его медленно обезглавливали.

– О, бля. Какого хрена здесь происходит?

Но я знал. Это был "конь". Это красное дерьмо сводило людей с ума. И, более того, я был абсолютно уверен, что именно для этого он и был создан. Теоретики заговора были правы. ЦРУ или другие правительственные агенты специально скинули это дерьмо в гетто, чтобы заставить бедняков убивать друг друга.

– Мне нужно убираться отсюда, – пробормотал я в пустоту.

Там никого не было, чтобы помочь мне, спасти меня. Майкл был в пятидесяти километрах отсюда. Сорок пять минут на машине в пробках. Я мог бы позвонить ему, но он не успеет спасти меня, а я подвергну его жизнь опасности. Конечно, я мог бы вызвать полицию, но я только что убил человека при сделке с наркотиками. Даже если я избавлюсь от пистолета и наркотиков – что я не решался сделать в этом хаосе – на мне останутся следы пороха, и мне придется объяснять, какого хрена я здесь делаю. Мой лучший вариант – дойти до ближайшей автобусной остановки и молиться, чтобы автобус пришел быстро. Как только я окажусь в более безопасном месте, я смогу вызвать Uber или что-то в этом роде, чтобы добраться домой. Затем мне придется рассказать Майклу, что случилось с машиной. Мне придется рассказать ему все. Он будет недоволен. Он захочет, чтобы я остановился. Но если я перестану продавать "коня", деньги тоже закончатся. Мы вернемся к тому, с чего начали. Все это не имело значения сейчас. Я слишком много думал, тратил время. Я уже слишком долго стоял на месте. Женщина, только что отпилившая голову тому парню, шла ко мне.

– Насильник! – закричала она, наставив на меня свой залитый кровью разделочный нож.

– Насильник? Я? Дорогая, я - гей. И если у тебя под халатом нет члена с яйцами, меня ничего в тебе не интересует, девочка, – сказал я, кокетничая и чувствуя себя отвратительно.

Так же, как мой фальшивый гангстерский голос, мой "гейский" голос был амальгамой стереотипов. Я устраивал ЛГБТ-версию менестрель-шоу. Но если это остановит эту безумную суку от попыток отпилить мне голову и меня от необходимости делать еще один труп, я могу играть пальцами и крутить шеей с лучшими из них.

Женщина остановилась, прищурилась и посмотрела на меня, пытаясь осмыслить то, что я сказал. Я поставил одну руку на бедро, выставил его в сторону, затем поднял другую руку, расслабленную и безвольную, и щелкнул пальцами четыре раза, рисуя в воздухе букву "Z", как гей-Зорро. Я чувствовал себя так же нелепо, как это звучало. Мое лицо покраснело от стыда, но, казалось, сработало. Женщина опустила нож.

– Гей? Как гомик?

Наконец до нее дошло.

– Такой же гейский, как трехдолларовая купюра, девочка, – сказал я, добавив еще один щелчок в воздухе для убедительности.

– Тебя сделал мужчина? Он тебя ударил? – спросила она, указывая на рану на моем лбу.

Я дотронулся до нее. Она все еще сильно кровоточила.

Я кивнул.

– Да. Да, мужчина сделал это.

– Они гребаные звери. Все они гребаные звери, – сказала она.

Я снова кивнул.

– Да. Да, они такие.

Она склонила голову набок, как собака, услышавшая странный звук.

– Что ты здесь делаешь? Ты не из этого района. Ты попадешь в беду.

– Я просто пытаюсь добраться домой, к мужу.

– Он тебя ударил?

– Нет. Он хороший человек.

– Нет гребаных хороших мужчин! – закричала она, снова поднимая нож.

– Я-я имею в виду... он гей... как я.

Она кивнула.

– Да. Гей-парни нормальные. Меня никогда не обижал ни один пидор – я имею в виду – гей.

Мне показалось странным, что женщина, только что обезглавившая мужчину, беспокоится, что может обидеть меня, случайно употребив гомофобное оскорбление. Это было почти так же странно, как стоять посреди улицы и разговаривать с кем-то, кто только что отпилил кому-то голову.

– Ладно, ну... мне нужно домой. Мой муж будет волноваться до смерти.

– Здесь небезопасно. Но я отведу тебя домой. Я защищу тебя. Мы же на одной стороне, правда?

– Правда, – сказал я.

Кто я такой, чтобы спорить? К тому же, помощь мне точно не помешает.

Она обмотала поясом свой залитый кровью халат, взяла меня за руку и повела.

– Мне нужно на автобусную остановку. Они разбили мою машину.

– Мы достанем тебе другую машину, – сказала она. И я знал, что лучше не спрашивать как.

Я подозревал, что стану соучастником еще одного преступления, хочу я того или нет.