Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна

— Однако… — присвистнул Монах, и голос немедленно озаботился: «Свисталку заткни! И в погребец не лазь. А то ведь поднимутся, сожрут!»

— А если зеркала там? — заволновалась Дуня.

— Нее. Здеся они. Перед тобой. — сообразив, что проговорился, голос умолк.

И сразу тоненько задребезжал колокольчик.

Звук шел от зыбки. Дуня уже слышала его, совсем недавно.

— Чаво тарашшишся? Иди! — поторопил голос.

И она пошла.

Разглядеть что-либо через паутину было невозможно. Дуня чиркнула по ней ногтем и в образовавшуюся щель увидела лежащий на соломе прямоугольный сверток в тряпице.

Стекла! Это они! — сердце кувыркнулось в восторге.

Дуня потянулась за свертком, а в спину прозвучало со вздохом.

— Ты это… не серчай… а только без загадки не выпущу. Правило такое. Должон выполнять.

— И кто его назначил, это правило? — со смешком поинтересовался Монах.

— Так богинка. Богинка назначила. Сперва упрятала. А потом велела, чтобы без загадки не отпускал.

— Ладно, братишка. Давай свою загадку.

— Ну, слухайте.

Голос откашлялся и плавно завел:

— Стоит дерево, при нем четыре угодья.

Первое угодье — некопаный колодезь,

Другое угодье — при темне свет,

Третье угодье — битому связь,

Четвертое угодье — усталому на здоровье.

— Что это?

Дуня беспомощно взглянула на Монаха и покачала головой. Отгадки у нее не было. Да и думалось все еще плохо после встречи с мизгирем. Она была уверена, что понацепляла всякого. Хотелось быстрее скинуть это в топку и напариться в бане.

— Так, так, так, — Монах прошелся по комнатушке, повторяя слова загадки. — Четыре угодья, говоришь? По темне — свет?.. так… так… так…

Он подмигнул Дуне и объявил:

— Это все береза, братишка.

— Откуль знаешь? — пораженно выдохнул голос, но тут же спохватился и потребовал разъяснений.

— Некопанный колодец — это про березовый сок. По темне свет — горящая лучина. Битому связь — пожалуй, что береста. А усталому на здоровье — веничек банный. Вместе — четыре угодья и получаются. Эх, в баньку бы сейчас!

В ответ вздохнуло, дверь скрипнула и приоткрылась.

— Опять одинешенек останусяяя… брошенный всемиии… Ненууужный… — всхлипнул голос и следы направились к печи.

— А пойдем с нами! — пожалела невидимку Дуня.

— Точно! — хлопнул в ладони Монах. — Переправим в деревню. Подберем подходящую печку.

— Я? — запнулся голос. — С вами? Только позовитя!

Подхватив самобранку, Дуня скомандовала:

— Полезай внутрь!

И когда туда тенью метнулось что-то черное и маленькое, перехватила концы скатерки вверху.

— Чаво толкаессии! — гневно взвизгнула самобранка. — А ну, двигайся давай! Расселся как дома!

— Потерпи немножко. А я тебе бонусом сделаю…

— Косметическую маску!

—??? — Дуня растерянно посмотрела на давящегося от смеха Монаха.

— Она тебе и ботокс вколет, если хорошо попросишь. — пробулькал он, вытаскивая из зыбки сверток с зеркалами.

— Не урони! — испугалась Дуня.

— Обижаешь! — Монах приладил сверток под мышку и первым направился к двери. — Зови бжутку, принцесса. Пора сматываться.

Глава 13

В Пергу прибыли к вечеру.

Монах тотчас направился к бывшему дому колдуна, но его с Дуней перехватил Панкратий Власович и, не о чем не расспрашивая, повел к себе.

— Агаша велела перестрять. В том доме шумить.

— Шумит? — не понял Монах.

— Заселилася нехристь. Оно и понятно. Ежели дом без догляду, да без хозяина — в нем много кто заселится.

— Погоди, погоди, отец. У меня там бомка остался!

— Сманили твово бомку.

— Но как?..

— Неча было одного надолго оставлять!

— Да как так надолго, отец? Я от силы день отсутствовал!

— Семь дён как тебя видал. — дедок принялся загибать пальцы, что-то бормоча под нос и потом согласно кивнул. — Точно говорю! Семь дён.

— Как так? — Монах переглянулся с Дуней. — Ты что-нибудь понимаешь. принцесса?

— Мы были в нехорошем месте. Возможно, в сгинувших деревнях время течет медленнее.

— Или вообще не движется. Ну, и дела!

— По домам стало детей пугать. За пальцы кусать. В лицо дуть. Щипаться. Кажную ночку так. — рассказывал меж тем дед. — Мелентьевна тень углядела. Травами от нее окуривала. А после и Агаша прознала, что из колдунова дома все тянется. Твой бомка лютуеть.

— И что теперь?

— А ничего. Дом заговорен. Он внутре заперт. Пущай только попробует попужать. Поменялся он. Тот, да не тот. Всем прямая опасностя.

Монах не стал спорить, решив поговорить об этом с Агашей.

Она поджидала всех на крыльце и сразу пригласила в дом.

Уже внутри оглядела Дуню придирчиво и выдохнула с видимым облегчением:

— Так вот ты какая, дева из другого мира!

— Какая?.. — эхом повторила Дуня и покачнулась.

Вдруг накатила такая слабость, что она, не спросившись, опустилась на лавку и привалилась к прохладным деревянным бревнам стены. Стоящая рядом Агашка расплылась, ее голос отдалился.

— Понацепляла! — вынесла вердикт Агаша.

— Так в баню ее! — Панкратий Власович мигнул Монаху. — Пособи, ведьмак. Вместе ловчее допрем.

— Я и один справлюсь, — Монах только примерился, чтобы подхватить сомлевшую Дуню, но Агаша не позволила.

— Сейчас ваш черед мыться. Бусурманку после свожу. — Агаша похлопала Дуню по щекам. — Ей нужно сбросить на огонь. И выпить моей настойки. Но сначала молока!

— Из чего настойка? — Монах заметно тревожился, не хотел оставлять Дуню одну.

— Из варбенки настойка, да, внучка? Силы вертает, плохое отгоняет. Воспрянет твоя бусурманка, ведьмак. Иди ужо за мной, не сумлевайся. — Панкратий Власович потащил Монаха из дома, и Агашка едва успела сунуть ему перевязанную на манер мешочка тряпицу. Внутри перекатывались с сухим шелестом какие-то крупинки, на ощупь напоминающие соль.

Вросший в землю сруб бани затерялся среди сухостоя. Монах не сразу заприметил узкую тропочку, по которой можно было дойти до дверей.

— Вы чего ж траву не выкосили, отец? — попенял он дедку.

— Хыня не велит. Не любит, когда в баню нехристи захаживают. А через эту траву банька для них неприметна.

— Зачем же она нехристей пускает?

— А как откажешь своим? Не по правилам это, ведьмак. — Панкратий Власович слегка подтолкнул Монаха в спину. — Шагай вперед. Да будь сторожко! Хыня наша, ух, и злюща! Меня да Агашку терпит, а чужаков за просто так задереть. Кожу над каменкой навесить, сушить примется.

— Опасная особа. — Монаху расхотелось идти париться, но выказывать свой страх перед дедом он посчитал постыдным.

— Дак ведь за дело серчаеть! Сам я не видал, от батьки слыхал. Баню при нем срубили. И под порожек черную куру закопали. Как и положено. Да только без головы! А баенные этого, ох, и не любять! Знающие-то люди бают, что куре надо голову свернуть и оставить. А они рубанули. Вот и пошло! Мы, веришь, по соседям париться ходили. Это уж после все по правилам сделали. Агашка настояла. Черную куру придушили — и под порог. И хыня приняла. Но чужаков так и не терпит.

— Понял. Принял. — Монах постоял перед разбухшей, слегка перекошенной дверью баньки и, решившись, толкнул ее внутрь. Та подалась неохотно, в пронзительном скрипе петель послышалось насмешливое:

— Задавлююю… захлещууу… запарююю…

И Монах заторопился, попросил, отвесив поклон темноте:

— Баенна хозяйка, будь добра! Пусти в баню помыться, погреться, пожариться, попариться.

— То правильно! — одобрительно подкрякнул в спину Панкратий Власович, и с силой подпихнул Монаха во влажную жаркую муть.

Впереди застонало. Завыло. Сквозь тусклый рассеянный свет Монах успел увидеть, как из-под лавки навстречу ему метнулся веник, нацелился крепкими прутьям, собираясь ударить.

— Вот тебе соль на откуп! — Монах рванул завязки на тряпице и бросил ее в сторону каменки.