Преступление по Достоевскому (СИ) - Рудианова Анна
Он, игнорируя мои крики и споры, отвёл меня к себе в пристройку и заварил чай. Я попереминалась, стоя на пороге. С меня на пол очень быстро натекла большая лужа.
— Мне надо переодеться, — Я устало прислонилась к стене. Надо было вернуться в поезд. — Такое платье испортила…
— Я не прав был, прекрасное у вас платье, а не пропащее. И вам очень идёт. Я выдам вам свой костюм, — засуетился Кириллов, отводя взгляд от моих намокших плеч. — Только в вашей комнате не топлено. Сразу возвращайтесь. — Мне в руки сунули стопку одежды.
Когда я вернулась, окончательно замёрзшая, потому что в доме было просто адски холодно, меня закутали в одеяло и подали горячий чай. Как всегда ужасно крепкий и сладкий. Но мне стало теплее уже от того, что Кириллов всё-таки не окончательный предатель, а хоть немного сочувствует мне. Иначе бы бросил рядом с хроникёром. Да и вытаскивать бы его не помогал.
Сам Кириллов тоже переоделся, но в странный полосатый костюм, похожий на пижаму. Сверху он накинул на себя клетчатый плед и сейчас очень походил на бабку из деревни. Он раскладывал на полу записи Антона Лаврентьевича, периодически застывал, вчитываясь в ровные строчки, и немного покашливал. И его озноб не обошёл стороной.
— Я ранее считал, что меняю свою судьбу своим решением, а теперь получается, что это уже было написано и предопределено, — пробормотал Кириллов, не отрываясь от своего занятия. Он сидел на корточках и водил пальцем по одной и той же записи.
Я не стала ехидничать по поводу его маниакального желания самовыписаться из истории, заложенного автором. Это ведь не его вина, что его так настойчиво подталкивают к этому решению.
— Мы все умрём, поэтому считать, что управляешь чем-то через свою смерть — жуткая глупость, — высказалась я, чувствуя, как у меня закрываются глаза. — Это малодушный побег от реальности.
— Это твёрдое и смелое решение, — возразил Кириллов.
И я фыркнула:
— Я ведь когда попала к вам, жутко испугалась. Но у меня и мысли не возникло решить вопрос через смерть. Уж лучше вечная жизнь в безумии, чем счастливый, но бесполезный конец. Я сегодня должна умереть, — я закуталась в одеяла поплотнее. — Если я не проснусь, обещайте, что поможете Шатову вместо меня?
— Глупости. Ваше стремление к жизни убийственно. — Кириллов поджал губы и насупился, как всегда, недовольный. — Что может случиться с вами?
Далее мы сидели в тишине, я устроилась на кровати Кириллова, а сам Кириллов ходил из угла в угол, долго-долго ходил, и как в нём зарядка не закончилась? Мы переглядывались, как уставшие шпионы и молчали. Кириллов иногда падал перед записями на колени и качал головой, в нем явно шла борьба и попытка смириться с тем, что сделал хроникёр. Не каждый день твою историю пишет незнакомый тебе человек, да с такими подробностями. Ясное дела, Кириллову стало страшно. И обидно. Последнее больше, потому что несколько раз он собирался порвать записи, но останавливался и снова ходил по комнате. Так я и уснула.
48.
48.
Почему, когда изменяет мужчина, виновата женщина,
а если изменяют мужчине — тоже?
#МариЖена
Кирилов оттащил меня от двери и ногой захлопнул её.
— Вы зачем каркаете, Мария Тимофеевна?! — зашипел мне на ухо рассерженно и зло. — Специально напугать хотите? Счастлив человек, зачем портить?
Я укусила Кириллова за руку и обернулась к нему.
— Он будет осторожнее зато. Ну же, соберись, остался последний рывок! Если мы спасём Шатова, то и тебя спасём!
— Меня спасать не надо! — процедил Кириллов, сел за стол и уронил руки на согнутые локти. — Если хотите кого-то спасать, идите к Ставрогину. Он, наверное, ждёт вас!
Я посмотрела на напряжённую спину Кириллова, вспомнила, что на мне его вещи и рассмеялась.
— Ты же читал записи хроникёра. Должен уже понять, что происходит.
— Там описаны события только до вчерашнего дня, — донеслось из-под рук.
— Но откуда человек, лежащий в больнице, мог знать всё настолько подробно? — я обняла его за плечи и шепнула ему в ухо. — Словно всеведущий писатель…
Кириллов мигом вскочил, поправил ворот полосатой рубашки и ответил:
— Настоящая правда всегда неправдоподобна, знаете ли вы это?
— Верить или нет — это ваше дело. Я согласна, выглядит невозможным, но против фактов не попрёшь.
— Против вас не попрёшь, Мария Тимофеевна.
— И тут согласна. — Я опять улыбнулась и сложила руки в молящем жесте: — Сходи за платьем для меня. Или за Васькой. Ну, пожалу-у-уста. И за врачом пойдём. Как раз проведаем Антона Лаврентьевича.
— Я вам не слуга! Достаточно уже того, что вас Шатов слушается!
— Ладно, — я притворно вздохнула. — Твой костюм мне тоже нравится. Пусть все знают, что я ночевала тут. А постель у тебя неудобная. В следующий раз у меня спать будем. — И я направилась на выход.
Кириллов остановил меня тут же. Потёр красные уставшие глаза:
— Это даже не его ребёнок. Он жену не видел три года. Она от него к Ставрогину сбежала…
— Ну и что? Это как-то помешает Шатову любить жену? Ставрогин уже сидит, он уж точно не помешает. А попытается, предлагаю застрелить его.
— Вы… — Кириллов нахмурился, изумился, да и махнул рукой, попросил только: — Не разрушьте дом. Я скоро вернусь. — Взял мокрое своё пальто, так и не высохшее после вчерашней ночи, и вышел.
— Купи ещё фруктов и пирожков! — крикнула я ему вслед.
Осмотрелась, на столе осталась стоять чашка с остывшим чаем. Кажется, Кириллов накрыл стол, пока ждал моего пробуждения.
Мне стало приятно от осознания того, что Кириллов об этом позаботился. Он, может, и не спал совсем ночью. Столько на него свалилось. Я-то уже свыклась с мыслью о своём безумии, а вот он ещё считает себя нормальным.
Ну ничего, это не надолго.
Пока я проверяла свои вещи, раздались шаги на лестнице. Я хотела выбежать навстречу, но вовремя остановилась. Это был не Кириллов. Шаги поднялись к Шатову, и состоялся разговор. Довольно громкий, Шатов был напугал и раздражён.
— Эркель, — отрекомендовался гость. — Видели меня у Виргинского.
— Помню; вы сидели и писали. Слушайте, — вскипел Шатов, исступлённо подступая к нему, но говоря шёпотом, — вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили мою руку. Но знайте, я могу наплевать на все эти знаки! Я не признаю… не хочу… Я могу вас спустить сейчас с лестницы, знаете вы это?
— Нет, я этого ничего не знаю и совсем не знаю, за что вы так рассердились, — незлобиво и почти простодушно ответил Эркель. — Я имею только передать вам нечто и за тем пришёл, главное не желая терять времени. У вас станок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчётом, как знаете сами. Мне велено потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов пополудни, Липутину. Кроме того, велено сообщить, что более от вас ничего никогда не потребуется.
— Ничего?
— Совершенно ничего. Ваша просьба исполняется, и вы навсегда устранены. Это положительно мне велено вам сообщить.
Я прокралась к лестнице и всмотрелась в гостя. Эркель был молодым офицером в кителе. И да, я помнила его по кружку революционеров. Я притаилась, боясь пропустить хоть слово.
— Итак, я явлюсь за вами завтра ровно в шесть часов вечера, и пойдём туда пешком. Кроме нас троих, никого не будет, — уточнил Эркель.
— Верховенский будет?
— Нет, его не будет. Верховенский уезжает завтра поутру из города, в одиннадцать часов.
— Так я и думал, — бешено прошептал Шатов, — бежал, каналья!
— Да ведь он ещё здесь, не уехал. Он только завтра уедет, — мягко и убедительно заметил Эркель. — Я его особенно приглашал присутствовать в качестве свидетеля; к нему моя вся инструкция была. Но он, к сожалению, не согласился, под предлогом отъезда; да и в самом деле что-то спешит.
— Хорошо, приду, — оборвал Шатов гостя, — а теперь убирайтесь, марш!
49.
49.
Решая, ради чего ты живёшь,
