Преступление по Достоевскому (СИ) - Рудианова Анна
Но тогда лучше убрать главного героя.
— В таком случае вы бесполезны. И особенно ты Верховенский. — Я положила трость к себе на колени и погладила черепушку.
— Вы высказались, Мария Тимофеевна. Ваша точка зрения интересна и, конечно же, ошибочна. Любой подтвердит мои благие намерения.
— Не строй из себя Бога, Верховенский. Ты боишся даже меня, что уж говорить об охранке, – я демонстративно тяжело вздохнула. — Давай, так. До получения официального распоряжения прекрати мучить людей. И я запрещаю убивать кого бы то ни было.
— Вы не можете здесь командовать или распоряжаться. Мы не подчиняемся вам, — быстро и даже торопливо ответил Верховенский. — Если вам есть, что ещё сказать, просим. А иначе не надо обвинять нас в недоказанном.
— Будут доказательства, если так просите! Я знаю как минимум одного человека, которому я безумно мешаю. — я отодвинула чашку и ткнула кончиком трости в грудь Ставрогину. — Мечтаете меня убить?
Главный герой прищурился. Тут была и надменность, и брезгливость, но судя по потемневшему взгляду я попала в точку. Не просто мечтал, он ночами молился о моей смерти.
— Мария Тимофеевна, у Николая Всеволодовича дуэль была с Гагановым. Вы слышать должны были, — вмешался Кириллов, слегка нахмурившись. — Они не могли вам ничего плохого сделать.
— Ах да, но от кого я могла бы узнать о ней, если бы не от тебя, — я ехидно улыбнулась Кириллову. Он, гад, не напомнил, а я как-то это упустила. Ну стрелялся и стрелялся. С кем не бывает. — Отчего же не застрелил бедолагу? — Я припомнила, что Ставрогин должен был сильно выпендриваться и демонстративно стрелять в воздух или вообще не стрелять. — Взрослых убивать не умеешь? Только женщин и детей?
— Ваши обвинения беспочвенны. — С непроницаемым лицом процедил Ставрогин. — И эти и ранее.
Собравшиеся засуетесь, явно смущённые нашим разговором. А Верховенский запричитал:
— Друзья, друзья, это личный разговор! Прошу, в другом месте. — И совсем злобно в сторону Ставрогина: — А ведь вы не имели права драться…
— У меня тоже есть что вам предъявить Мария Тимофеевна. — Ставрогин резко встал и распрямился. Тело у него, конечно, было офигенное. Он вообще оттягивал на себя всё внимание, даже когда сидел, а когда подошёл ко мне и выложил из кармана сложенный в четверть лист, казался воплощением ходячего соблазна. — Вы использовали моё имя, Мария Тимофеевна. Подпись здесь не моя.
Ой. И зачем только забрал расписку у модистки? Та, видимо, оплаты ходел. Но раз скандал не устроила, значит, Ставрогин не разоблачил меня. Как и ожидалось. Корчит из себя мученика.
А я с самым довольным видом подпёрла кулаком щеку, облокотившись на стол локтем, и улыбнулась.
— Конечно, не ваша. Но вы ведь не против?
Герой скрипнул зубами. Его лицо вдруг перестало казаться красивым, теперь оно было удивлённо злым и перекошенным от оскорблённой чести.
Верховенский рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку.
— Вот так спектакль! Что ж тут происходит? — Его тоненький весёленький голосок делал только хуже. — Оказия какая…
Кириллов отвёл глаза и даже руки спрятал под стол. Ага, бумагу для поделок и перо я у него взяла.
— Это подлог, подделка, кража, обман, — чётко и быстро, словно нарезая слова, отчеканил Ставрогин. — И оскорбление.
— Да, да, чести же оскорбление, — кивнула я, довольная, что удалось его разозлить. — Значит, надо это исправить.
Он не сводил с меня презрительного взгляда. А я разгладила бумажку и, отодвинув хлеб и чашки в сторону, положила перед ним.
— Тогда подпишите его своей рукой, будьте любезны. Это такая малость за ваши преступления. Или ваша совесть со мной не согласна? Да и есть ли у вас совесть?
Ставрогин посмотрел на бумагу. Потом на меня. Опять на бумагу. Я попросила принадлежности для письма, и собравшиеся засуетились. Совсем скоро нашлись и чернила, и перо, и даже пара насмешливых высказываний в мой адрес. Не очень лестных.
Ставрогин стянул белую перчатку с правой руки, кинул на стол, сам сел напротив меня и терпеливо ждал.
— Вы же не станете, мой друг, — Верховенский совсем запаниковал и громко расхохотался. — Она же дурная. Полно вам подыгрывать ей.
24.
24.
Пытаясь выбраться из одной ямы,
главное — не угодить в другую.
#МариОпять
Сказать, что мы свалили очень быстро — преуменьшить нашу панику вдвое. Кириллов чуть ли не насильно вывел меня из дома революционеров и засунув в экипаж.
После устроенного перфоманса мне надо было очень быстро убраться из города. Раз — и нет меня. И помахать ручкой из вагона.
Но знаете, что?
Угадали?
Естественно.
Поезд не приехал.
А я его очень ждала. Каждый день проверяла, чтоб вокзал не сбежал. Всё оказалось до банального проще.
— Пути размыло, — сказал служащий в поношенной фуражке, с лицом, измученным дождём и долгими разговорами с такими же обиженными пассажирами, как я. — Следующий состав завтра. Или когда починят дорогу.
Васька, Шатов и Кириллов, решившие проводить меня, возмущённо загалдели. Нас таких возмущённых набрался целый перрон. Но поезд это не ускорило.
Ждали мы до самого вечера. Несмотря на отсутствие поездов, грязи было много, летали мокрые газеты, цыгане торговали поддельными иконами, запах сырости вызывал тошноту.
— Вам лучше вернуться домой, — заикнулся Шатов, видя, что я на грани отчаяния.
А я на всякий случай выкупила целый вагон в следующим поезд. Но, подумав ещё немного, и пошла к извозчику, дежурившему у входа на вокзал.
— Сколько будет стоить поездка до Москвы? — уточнила у него. Извозчик почесал затылок и озвучил:
— Двадцать рублей. Но вам выгодней подождать общую карету,она больше и дешевле…
— Не вопрос. — Я чмокнула опешивших сопровождающих в щёки. Васька тут же вытерся рукавом, а Кириллов попытался увернуться, но где уж ему. И забралась внутрь, помахав наконец-то ручкой из окна провожающим. Даже Шатов за меня не радовался. — Счастливо оставаться!
Надо было так сделать в первый же день.
Коляска мерно покатилась по грязи, оставляя за спиной весь этот кошмар. Да коляска была старая, скрипела, тряслась и почти разваливалась. Кучер мучил тощую лошадку. Но я временно усмирила дух защитника всего живого. Себя бы спасти.
И смиренно собралась терпеть бездорожье и тряску ещё несколько часов. Или дней. Скорость лошади оставляла желать большего.
Далеко не уехали. Через четверть часа карета моя сломалась. Угодила колесом в лужу, и ось переломилась пополам.
Ожидаемо?
Бесит, просто.
Я вылезла из коляски, вымазалась в грязи до колен и уточнила у кучера:
— И часто у вас такая погода поганая? — На улице было мокро. Ночью опять прошёл дождь, дорога превратилась в одну сплошную лужу, и всех это устраивало. Кроме меня, потому что я хотела домой.
Теперь-то я поняла, откуда пошла поговорка про дураков и дороги. Жаль, что я тут оказалась причастна, да ещё и в дураках.
— Каждый сезон, барыня. Но в этом году ещё хорошо. Раньше дождь целыми днями шёл.
— И как мне теперь обратно добраться?
— Идите по дороге до дому Семёна Яковлевича. Это святой наш. Там вам дадут повозку, а я пока починю-с. Завтра поедем.
— Да-да. Свежо предание, да верится с трудом.
Я подхватила юбки и засеменила к дому на окраине желтеющего леса. Спасибо, трость у меня надёжная. Я ей глубину луж проверяла, прежде чем в грязищу вляпаться.
Дом оказался большой, похожий на терем с расписными ставнями. И коней к длинной палке у стены было много привязано. Я поразмышляла, могу ли просто украсть лошадь, а потом решила, что не стоит. Я всё равно верхом не умею ездить.
Поэтому я вошла внутрь и осмотрелась.
Большое помещение делила на две части железная резная решётка, наподобие ограды Летнего сада в Петербурге. По одну её сторону толпился народ, по другую вальяжно развалился в кресле мужчина.
Я так понимаю, это и был святой, потому что он отвечал толпе за решёткой на вопросы. Люди тянули к нему руки и молились. Купцы, монахи, бабушки с платками, все смотрели на него с благоговением. С помощью помощников-монахов святой откалывал куски от огромной глыбы сахара и дарил некоторым просящим. Очевидно, это было поощрением, потому что других святой прогонял. Один мужик даже на коленях стоял, его только за сахар не сделаешь.
