Утопия-модерн. Облик грядущего - Уэллс Герберт Джордж
Во всех пустынных местах бредут они – унылые и радостные, нашедшиеся и потерянные, получившие надежду возродить дух и приобщиться к великим тайнам жизни – и окончательно смирившиеся с гибелью и невозвращением в мир. Теперь я внял яснее тому, что уже смутно различал в осанке и лицах этого утопического рыцарства – стойкую ноту отстраненности от сиюминутного жара и суеты, от маленьких граций и удовольствий, от напряжения и волнений повседневного мира. Мне странным образом нравилось думать о ежегодном паломничестве в одиночество – и о том, как близко люди могли подойти в нем к высшим чертогам Бога.
§ 8
Наконец мы повели речь о содержании Правила, о судах, карающих за его нарушение и разъясняющих сомнительные случаи, и о юридическом учении, произросшем на этой почве. Оказалось, что, хотя Самурай и может свободно выйти из состава ордена, предупредив об этом заранее, затем – опять влиться в него, есть также случаи нарушения уклада, которые навсегда исключают Самурая из ордена. Мой двойник рассказал мне о собрании, созываемом каждые три года для пересмотра и изменения Правила.
Затем мы перешли к нюансам конституционного устройства всемирного государства. В сущности, вся власть была сосредоточена в руках у Самураев. Не только ими заняты все административные посты, не только из них набираются все юристы, практикующие врачи и государственные чиновники, но еще – и это самое весомое, – право голоса в общественных и государственных делах предоставлено лишь одним Самураям. Из этого допущено одно только исключение. В высшем законодательном органе собраны не менее одной десятой части членов и не более половины их избираются из числа лиц, не входящих в состав ордена. Установлено это на том основании, что и в грехе, и в распущенности имеются своего рода опыт и знание, нужные для управления человечеством. Мой двойник прочел мне вслух стихотворение из книги Самураев, относящееся к этой теме, но, к сожалению, я не удержал его в памяти – помню только, что это была как бы молитва о спасении мира от «неперебродивших людей».
Похоже, идея Аристотеля о смене правителей, которая вновь всплывает в «Океании» Харрингтона, той первой утопии «суверенного народа» (которая, благодаря умению Дантона [40] читать на английском языке, сыграла катастрофическую роль во Французской революции), не получает особого уважения в Утопии. Тенденция – в том, чтобы предоставить практически постоянное владение хорошим людям. Каждый правитель и чиновник, правда, раз в три года предстает перед судом присяжных, выбираемых по жребию, в зависимости от сферы его деятельности, либо из Самураев его муниципального района, либо из общего реестра, но дело этого жюри состоит только в том, чтобы решить, оставить ли его на посту или назначить новые выборы. В большинстве случаев вердикт – оставление, но даже в случае отказа отстраняемый от службы чиновник вправе поставить свою кандидатуру на новых выборах, производимых особым составом присяжных.
Мой двойник упомянул несколько разрозненных подробностей о методах выборов, но, поскольку в то время я полагал, что нам предстоит еще череда бесед, я не исчерпал своего любопытства на эту тему. Действительно, я был более чем немного озабочен и невнимателен. Религия Самураев пришлась мне по сердцу, и она очень сильно завладела мной… Но вскоре я бросился расспрашивать его о сложностях, возникающих в Утопии-модерн из-за различий между расами, и обнаружил, что моя внимательность возвращается (предмет этого диалога я вынесу в отдельную главу, ведь он этого достоин). В конце концов мы вернулись к деталям великого Правила Жизни, коему должен следовать всякий желающий стать Самураем.
Я помню, как после нашего разговора пошел обратно по улицам утопического Лондона, чтобы присоединиться к ботанику, ждавшему в гостинице.
Мой двойник жил в квартире в огромном здании – которое, насколько я мог сообразить, стоит там, где в нашем земном Лондоне находится Галерея Тейт, и, так как день был погожий, и мне некуда было торопиться, я пошел не по крытому механическому пути, а пешком по широким, усаженным деревьями террасам, которые следуют за рекой по обеим сторонам.
Был полдень, и мягкий солнечный свет долины Темзы, теплый и нежный, осенял чистый и благодатный мир. На набережной наблюдалось много народу. Люди шли без спешки, но, по-видимому, не бесцельно, и я так внимательно глядел на толпу, что если бы меня спросили что-либо о зданиях и террасах, окаймлявших реку по берегам, о башнях и колокольнях, торчащих к небу, я о них и слова не промолвил бы. Зато о людях я мог бы порассказать очень многое!
Никто из утопистов не носит черное, и, несмотря на часто встречающихся на лондонских улицах Самураев в форме, впечатления от толпы – яркость и многоцветье. Люди, экономные в расходах или не желающие тратить время на заботы о внешнем виде, носят робы из грубого сукна коричневого или зеленого цвета и белье из тонкой ткани, таким образом удовлетворяя требованиям комфорта в простейшей форме. В одежде же других, не принадлежащих к ордену Самураев, наблюдается величайшее разнообразие цветов и материи. Оттенки, получаемые красильщиками-утопистами, кажутся мне полнее и чище, чем обычный ассортимент цветов на Земле; тонкая отделка шерстяных тканей указывает на то, что Брэдфорд [41] в Утопии ничуть не отстает от своего земного собрата. Я сосчитал все цвета радуги, но преобладал определенно белый – очень уж их много было, туник и белоснежных платьев с полосами ярких оттенков. Часто попадались люди, стремившиеся имитировать в наряде покрой и алую оторочку одежд Самураев.
В утопическом Лондоне воздух такой же чистый и непыльный, как среди высоких гор; дороги сделаны из сплошного покрытия, а не из рыхлой земли; все отопление осуществляется электричеством, и уголь никогда не поступает в город; нет ни лошадей, ни собак, а потому нет и подозрения на уличные грязь и смог – то есть ничто не мешает рядиться в белое.
Под влиянием обязательной для Самураев униформы чтится простота покроя платья и у других граждан, и поэтому с особенной рельефностью выступает стройность и соразмерность телосложения. Почти все население рослое, ладно скроенное, внешне люди лучатся отменным здоровьем. У всех у них прямая, твердая поступь и ясность взгляда. В земном Лондоне я имею основание считать себя высоким и крепко сбитым, а здесь почувствовал себя маленьким и никчемным. Сколиоз, плоскостопие, недоразвитые ноги, неправильно сформированные кости, желтые или красно-кирпичные лица, тремор, кашель и чихание, преследующие на лондонских улицах, тут совершенно отсутствуют. Я видел очень мало стариков, и, на мой взгляд, в Утопии значительно больше процент зрелых людей в полном расцвете жизненных сил, чем у нас.
Я цепляюсь за это. Я видел здесь одного-двух толстяков – они тем заметнее, что редки. Но морщины?.. Встречал ли я в Утопии-модерн хоть одну плешь?
Люди здесь серьезнее подошли к физической науке, чем мы, и взаимодействие между ней и жизненным обиходом у них теснее, чем у нас. Они знают, что им следует делать и чего нужно избегать, как надо предупреждать болезни и как бороться с отравой, накапливающейся в организме и притупляющей его отзывчивость. Жители Утопии сохраняют зубы и здоровое пищеварение, избегают подагры, ревматизма, неврастении, гриппа – признаков разложения, сгибающих позвоночники у мужчин и женщин и покрывающих их лица морщинами. Среднюю продолжительность жизни они продлили за пределы семидесятилетнего возраста. Когда же наступает старость, она проходит быстро и легко. Лихорадочная земная спешка и умирание, начинающееся раньше, чем закончилось созревание, заменены у них длительным периодом здоровой зрелости.
Утопия-модерн – страна зрелых людей. Излишний романтизм, эротомания, экзальтация и жажда приключений, магистральные в мире, где господствовало бы юношество, уступили в ней серьезному раздумью, сознательной и могучей впечатлительности, широкому пониманию жизни. И при всем том – юность и тут занимает выдающееся место. Среди мужчин с лицами, облагороженными мыслью и житейским опытом, среди женщин с ясным взглядом бросается в глаза молодежь с вызывающими взорами, со светлыми улыбающимися лицами, здоровая, крепкая, в красивых, ярко окрашенных нарядах…
