Гранит надгробий (СИ) - Сорокин Дмитрий

— Вы кто? — оторопела Лопухина.

— Иньес Дескарада, к услугам вашей милости. Домовая из Арагона.

— Террибле Бромиста⁈

— Да, сеньора. Я могу сделать электрический разряд сеньору Дубровскому.

— Мария, я не уверен, что это безопасно, — вмешался я.

— Другого не дано, — решительно ответила корнет. — Наш медик сам тяжело ранен, помощи ждать неоткуда. Промедлим — потеряем его гарантированно. Иньес, разряд!

— Слушаюсь, сеньора, — кивнула домовая, растворяясь в воздухе. Через несколько секунд Дубровского передернуло, он зашевелился и тихо застонал. Я аккуратно, но, по возможности, быстро — пока он опять не отъехал — приподнял друга на столе. Лопухина влила в него пузырек с эликсиром. Володя пару секунд смотрел на нас вполне осмысленно, потом едва заметно кивнул и заснул.

— Теперь будем ждать, — тихо произнесла она.

— Пока проснется?

— Да. О других вариантах думать не хочется.

— Он проснется, и?.. — накатило облегчение от того, что теперь Дубровский точно будет жить. И вместе с тем усталость, и молодецкая дурь восемнадцатилетнего тела, перед которым сидит очаровательная женщина, даром, что стерва и опричный офицер. И на фоне этого коктейля ощущений захотелось просто поговорить, сбросить напряжение, заодно сделать хоть что-нибудь, чтобы Володя обрел счастье.

— Будет жить, устало пожала она плечами.

— Я не об этом, — вздохнул я и очертя голову бросился ломать дрова: — Вы решительная девушка, Мария Алексеевна. Почему же вы до сих пор не прибрали этого обормота к рукам?

— Он любит другую.

— Любить мёртвых — противоестественно, это я вам как некромант говорю. Понимаю, звучит цинично и, возможно, даже похабно, но эта шутовская свадьба, (слава богу, не состоявшаяся), как мне кажется, помогла Володе освободиться от грез. Да, он горевал и, вероятно, до сих пор горюет, но эта история в то же время показала ему, что он толком и не знал свою невесту. И любил-то, скорее всего, не ее саму, а некий образ.

— Меня он знает еще меньше.

— Мертвого человека без специфических навыков узнать невозможно, а вот живого — вполне.

— Вы всегда столь нахраписты в чужих личных делах, Фёдор Юрьевич?

— Признаться, прежде не замечал за собой подобного. Импровизирую на ходу.

— Ну, допустим, «прибрала я его к рукам», как вы изволили выразиться. Дальше-то что? Зачем мне мужчина, которому я не нужна?

— По моему богатому опыту, сударыня, любовь на расстоянии не возникает. Для этого нужен прямой контакт.

— Богатый опыт в восемнадцать лет? — иронично приподняла она бровь. — Занятно.

— Обойдёмся без подробностей, просто поверьте на слово. Кроме того, насколько мне известно, любовь можно внушить магическим путем, но это едва ли сделает вас обоих счастливыми, тут играть надо честно.

— Магическим путём, значит, — вздохнула она. — Фёдор, вы вообще соображаете, кому это говорите? Я, сударь мой, эмпат. Полный, второго порядка. Знаете, что такое эмпат? Это почти как менталист. Только он работает с разумом, а эмпат — с эмоциями. И при этом я боевой офицер Государя. Я тот самый ужас, летящий на крыльях ночи, внушающий врагам страх и трепет отнюдь не фигурально. И вот мне — боевому эмпату — вы, как крайний вариант предлагаете рассмотреть применение моих способностей против любимого человека? Признаться, я была о вас лучшего мнения.

— Приношу извинения, Мария Алексеевна, — поднял я руки. — В мыслях не держал вас обидеть. Только, извините за прямоту, я просто вижу, как вы с Дубровским мыкаетесь и страдаете — каждый по-своему, конечно, но пора это заканчивать. Хорошие люди страдать не должны. Простите, сам не знаю, что на меня нашло, давайте закончим этот разговор.

— Нет уж, молодой человек. Сами начали, теперь расхлёбывайте. Мне понравилась ваша фраза про прямой контакт. Как вы себе это представляете? Я, напомню, боевой офицер, и большую часть жизни нахожусь на службе.

— Во-первых, есть еще меньшая часть жизни, когда вы не на службе.

— Я в это время, как правило, сплю.

— Превосходно. Ночь — самое подходящее…

— Фёдор, вы перестали быть смешным.

— Простите, Мария Алексеевна. Во-вторых, если служба мешает личной жизни — ну её к чёрту, такую службу.

— Отлично, о чем ещё вы не имеете представления?

— Простите?..

— Ну, в реалиях опричной службы и в отношениях женщины и мужчины вы точно не разбираетесь, несмотря на весь ваш богатый жизненный опыт. Вот я и спрашиваю, — усмехнулась Лопухина, — что ещё не входит в перечень ваших компетенций?

— Ладно, я действительно понятия не имею, как в опричнине устроена служба. Вообще, лишними знаниями стараюсь себя не обременять: так веселее живётся. Каждый день что-то новенькое, восхитительные ощущения!

— Зачем вы валяете дурака, Фёдор Юрьевич?

— Нервное, — признался я. Женщине признаваться стыдно, но офицеру можно. — Сперва был сложнейший магический эксперимент, где я выложился до донышка. Потом по тревоге сюда, пять тысяч человек вернул из могил на Твердь. Бой. Ранение друга. Теперь ещё эта ненужная пикировка между нами, тогда как я всего лишь хочу, чтобы все были счастливы. Меня несёт, это правда, но готов извиниться еще раз.

— Вы самый странный некромант, что я видела в своей жизни. Обычно людям этой профессии свойственны исключительное хладнокровие вкупе с цинизмом и крайне скверным характером. Но вы у нас — наивный жизнерадостный юноша, и при этом в жутком ремесле своем, как говорят, подаёте большие надежды…

— Как подсказывает все тот же жизненный опыт, жизнерадостность и наивность с возрастом проходят. Так что буду лет через сорок хладнокровным циником с мерзким характером, вам на радость.

— Мне? Но почему мне-то? — она уже почти смеялась, отлично. Правда, в дверном проеме то и дело маячил Илья Шереметев. Всем своим видом бравый ротмистр олицетворял такую малоприятную штуку, как крушение надежд.

— Потому что не теряю надежды дружить семьями, — вздохнув, поднялся я. — Но я вижу, что Володя в надежных руках, а мне пора домой, к жене.

— Сеньора! — пользуясь тем, что ее не видно за моей фигурой, на столе снова материализовалась Иньес. — Сеньора, прошу принять меня на службу. Я хочу вам служить и выбираю своей хозяйкой, — она согнулась в поясном поклоне.

— Иньес!.. — едва слышно выдохнул Нафаня на моём плече, в ответ на что получил быструю фразу на арагонском.

— С ума сойти! — опешила Лопухина. — Арагонская домовая? У меня? Беру не глядя! Иньес, вы приняты. Только вот не пойму, как мне объяснить факт обладания домовым за пятнадцать миллионов денег, при том, что я на службе получаю… э-э-э-э… несколько меньшие суммы, да и собственное состояние не предполагает подобные покупки?

— Всё очень просто, сеньора, — тихо рассмеялась Иньес. — Меня ведь на самом деле нет! — и растаяла в воздухе.

— Попросите Володю связаться со мной как воскреснет, — попросил я Лопухину, коротко поклонился и пошел к выходу. Как ни странно, в поле зрения не просматривался мой телохранитель.

— Нафань, как думаешь, где нам искать Есугэя?

— На кухне, — уверенно ответил он. — Сперва некая повариха по имени Настасья накормила его, потом он очаровывал ее стихами, сочиняемыми на ходу.

— Очаровал?

— Судя по тому, что в последний раз я видел их полураздетыми — вполне.

— Ладно, дадим парню еще четверть часа. Покурить, что ли…

Когда истекла и эта четверть, и большая часть следующей, я решил, что всякому гуманизму и альтруизму должен иметься предел. Набрал в лёгкие побольше воздуха и заорал:

— Есугэй!!!

— Айййяяяя! — доеслось из глубин трактира.

— Ну, вот, старый-добрый, любо-дорого слышать, — проворчал я.

— Позволю себе напомнить, мой хан, несколько обиженно заметил монгол, на ходу застёгивая куртку. — Вне боя я всё-таки Евгений Фёдорович!

Глава 5

Шалунья и кающиеся

Мария знала, давно знала, что Илья Шереметев в нее влюблён: непросто найти женщину, которая не распознаёт такие вещи. Но сама она не испытывала к славному ротмистру ровно никаких чувств, кроме товарищеских. Это, в свою очередь, прекрасно понимал он, страдал, но, вопреки веяниям прагматичного двадцать первого века, искать себе новый предмет обожания не торопился. И этот замечательный командир без лишнего звука и наматывания нервов на кулак предоставил корнету Лопухиной двухдневый отпуск «для восстановления сил». Транспорт, правда, не выделил, но не по злобе или из вредности, а просто потому, что выделять было нечего: на конвертопланах же прилетели. Так что теперь старенький внедорожник «Пума», похожий не на самого себя в молодости, а больше на травмай — столько лишнего железа наварили на него — бодро увозил Марию, спящего Дубровского и невидимую Иньес прочь из Борисоглебска. За рулём сидел уважаемый старый кхазад Шварц, которого при дележе добычи точно не обнесут, а сделать рейс в Кистенёвку — самое малое, чем сервитут мог отблагодарить тяжелораненого целителя, спасшего сегодня многих. Волшебный чемодан при этом не забыли, а со всем почтением погрузили в багажник. Надежный и безопасный, мини-травмай, тем не менее, прытью не блистал, так что дорога тянулась довольно неспешно, и прибытие в Кистеневку ожидалось вовсе уж затемно. Правду сказать, по осенней поре темнело теперь довольно рано.