Шеф-повар придорожной таверны II (СИ) - Коваль Кирилл
Между тем, девочка бросила в разогретый курдючный жир нарезанный лук. Шипение и умопомрачительный аромат заполнили кухню.
— Первое правило — лук должен стать золотисто-румяным, но ни в коем случае не горелым. От него зависит цвет всего блюда.
Когда лук достиг нужной кондиции, Маша забросила в кастрюлю крупно нарезанную баранину. Она быстро обжарила мясо, потом добавила морковь, щедро посыпала зирой, бросила несколько головок чеснока в шелухе и стручок перца.
— А теперь — вода, и тушим под крышкой, пока мясо не станет мягким, — сказала она, больше себе, чем нам.
Сари кивал, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он понимал каждый этап, запоминал и, похоже, мысленно представлял, что же должно получиться.
Пока мясо тушилось, в таверну начали потихоньку заходить первые вечерние гости. Доносился гул голосов, звон кружек. Я выбегал, чтобы помочь Иверу и Янику, но постоянно норовил вернуться на кухню — там творилось нечто необычное. Сари никогда не общался с отцом больше необходимого для приготовления кахвы и разбивки лагеря. А сейчас он увлеченно рассказывал одну историю за другой, изобилующими подробностями произрастания или изготовления специй. Причем все они были смешные или поучительные. Он тоже попал под Машино непосредственное обаяние, как называл это дядя. Ибо только им можно объяснить такую словоохотливость купца.
Почти через час Маша заложила в кастрюлю промытый арус, разровняла его ложкой, чтобы он лежал ровным слоем поверх мяса и овощей, и залила горячей водой ровно на палец выше уровня зерна. Сари одобрительно цокнул языком.
— Огонь теперь сильный, пока вода не выкипит на поверхности риса. Потом — собираем рис горкой, делаем отверстия до самого дна палочкой — для пара, накрываем крышкой и убавляем огонь до самого маленького. Минут на двадцать-тридцать. Вес, можешь дрова в печи так перераспределить, чтобы с одной стороны было пожарче, а с другой жар ушел? Я туда потом передвину.
— Ты иногда говоришь с интонациями, как наша старая повариха в доме моего отца, — улыбнулся Сари. — Только она была в пять раз старше тебя и в десять шире.
— Хи! Неправильная повариха! Мама всегда говорит, повар должен быть худым! Толстый повар — это тот, кто постоянно пробует, что готовит. А настоящий повар должен чувствовать свое блюдо.
Наконец Маша сняла крышку. Пар клубом взмыл к потолку, неся с собой такой сложный, насыщенный аромат, от которого у меня сразу засосало под ложечкой. Арус был рассыпчатым, золотистым, а когда льера отодвинула часть риса в сторону, под ним заблестели кусочки нежной баранины и яркой моркови. Она аккуратно перемешала содержимое кастрюли снизу вверх, и снова накрыла крышкой, убрав с огня. Выждав еще минут пять, девочка выложила горкой на огромное блюдо, украсила сверху выловленной из массы аруса целой головкой чеснока и ещё посыпала рубиновыми ягодами. Вроде, назвала их барбосками. Ну или как-то так.
— Плов готов, — торжественно произнесла Маша, но в её голосе слышалась лёгкая неуверенность, когда она дала нам с купцом по тарелке, — пробуйте! Думаю, мой опыт на ваше знание специй и риса — должны превзойти наконец Нураза.
Сари не стал ждать, когда ему дадут ложку. Он взял плоскую лепёшку, лежащую со специями, оторвал кусок, зачерпнул им плов и отправил в рот. Он долго и тщательно жевал, с закрытыми глазами. Мы замерли. Даже Маша, обычно такая бойкая, смотрела на него, затаив дыхание.
Наконец он открыл глаза. В них светилось что-то большее, чем просто одобрение.
— Дитя моё, — произнёс он с чувством и пафосом. — Ты не готовишь арис. Ты разговариваешь с огнём, арисом и мясом на языке, который они понимают. В этом есть… душа. Та самая, про которую говорил твой учитель. Только она не мужская и не женская. Она — душа гостеприимства. Ты отдаёшь часть своего тепла тем, кого собираешься накормить. Это редкий дар.
Маша вспыхнула румянцем, а глаза засверкали от удовольствия.
— Халим! — Позвал купец. — Принеси наши лучшие блюда в зал, уже должны были приготовить обед. И позови Ибрагима, Али, Хасана. Сегодня едим тут.
— Весел, сын Норда, — обратился ко мне Сари, уже без тени снисходительности, — и ты, льера, окажите честь, разделите с нами пищу, должную стать любимой едой нашего народа с легкой руки лучшего повара по эту сторону океана.
Торговцы принесли странный суп, где всё, включая мясо, было порезано огромными кусками, пряным настолько, что у меня слезы и сопли хлынули с первой ложки. Но оказалось, что если сразу кусать овощи, которые внутри были не затронуты острыми специями, то вполне терпимо. А свою тарелку плова я умял так, что за ушами трещало. Никогда не пробовал арис, мы его не брали, так как известно, что он безвкусный, и что из него готовить, мы не знали, слишком редкий товар в наших краях. Еще было множество сушеных и вяленых фруктов да сладостей, на которые мы с Машей не сговариваясь и накинулись.
Караванщики, тоже наряженные в халаты, но с обычной вышивкой, не золоченой как у старшего купца, новое блюдо восприняли с восторгом. Ели они его без приборов, руками уминая в небольшие комочки и отправляя в рот, либо подхватывая лепёшкой, как делал Сари. Народу в послеобеденное время в таверне не было, поэтому мужчины не стеснялись громкими криками восхвалять стол и повара. Как они объяснили свой восторг — оно походило на их праздничное, но было проще и такое же вкусное.
— Сари, — не удержалась Маша с вопросами до завершения обеда, — а рис и специи у вас можно купить?
— Конечно, — качнул головой торговец, — но я подарю тебе немного специй и мешочек аруса, должен же я отблагодарить тебя за новые блюдо и напиток.
— Спасибо, не откажусь, — тут же заулыбалась девочка, — но мне надо много — для таверны.
Караванщики переглянусь.
— Много не получится, вынужден просить прощения. Арус — да, без проблем, сколько скажешь, столько и отгрузим, как и другие крупы, что мы обсуждали. А вот специи — на дне повозки. Никто никогда не просил продать специи вне города, и у нас все дорогие товары упакованы так, чтобы достать их можно только выгрузив другой товар. Фургоны большие, если сейчас раскидать товар, чтобы достать специи, уйдет полдня, грузить обратно придется завтра, и мы потеряем день.
— А-а…
— Предлагаю сделать по-другому. Ты сейчас выберешь, какие специи сколько хочешь взять, а мы в городе, у торговца, которому продаем почти весь фургон, откладываем твою покупку с наказом, чтобы он передал ее с попутным купцом к вам в таверну.
— Годится! — Обрадовалась Маша, но тут же задумалась, — хотя… До города день пути, обратно день и там сутки… Вес, а давай скатаемся завтра в город?
— Зачем? — Недоумевающе спросил я, — ну приедут специи не через три дня, а через пять — шесть, жили же мы без них…
— А то, что через четыре дня какой-то важный лиер приедет! Забыл? Ему, конечно, можно и с подаренных приготовить, но в городе можно и еще что-то прикупить! А я сегодня побольше сварю, чтобы на завтра хватило, а следующие два дня пирогами и колбасами Яник с Ивером пусть спасаются. Яичницу, на худой конец, зажарят! Ну пожалуйста!
И тут, поймав взгляд, я понял, льера, привыкшая путешествовать и побывавшая во многих городах (из ее рассказов), долгое время кроме таверны ничего не видит. Она просто хочет посмотреть на Город, и специи — это предлог. Может и правда съездить, ей будет интересно.
Дальше продолжить разговор не вышло. Так как мы сидели у открытого окна, что выходило на двор, то сперва услышали, а потом и увидели, как с грохотом въехала знакомая телега. Дерек. Следом за ним, въехало еще две с несколькими крепкими мужиками. Некоторых я видел ранее — батраки его семьи. А с ними — четверо стариков из их деревни. Знаю только Грома и Мирона, члены деревенского схода; заезжали иногда, обмывали удачные, или наоборот, поездки в Город. Они были одеты в свои лучшие кафтаны, и лица их были вылеплены из каменного, непроницаемого самодовольства.
Что мне сразу не понравилось, так то, что Дерек соскочил с телеги не как торговец, а как хозяин, окидывая взглядом двор.
