"Фантастика 2025-168". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Орлов Сергей
Тишина комнаты давила, и казалось, что сама жизнь здесь дышит с трудом.
Фома сидел рядом с ложем, не сводя взгляда с девушки. Его рука всё ещё держала её ладонь, и в какой-то миг пальцы Иришки дрогнули. Она чуть приподняла веки, взгляд метнулся по комнате, задержался на Питерском, и на растрескавшихся от жара губах появилась слабая, едва заметная улыбка.
— Фомушка… — прошептала она еле слышно. — Душа моя… неужто я умерла, и меня ангел встретил…
Фома вздрогнул, наклонился ближе, будто надеясь, что ослышался.
— Или всё же ты приехал? — продолжала она, едва разлепляя губы. — Я так просила матушку… чтобы позвала тебя. Хоть попрощаться. Недолго мне осталось… я сердцем чую. Напрасно я приехала сюда… Зря исполнила волю батюшки. И теперь меня уже не спасти… Ты не горюй по мне, родной. Не кручинься…
Голос её был слаб, как дыхание ветра, что теряется между стен. На мгновение показалось, будто сама комната задержала воздух, не желая мешать.
Фома осторожно провёл ладонью по её щеке, убрал со лба прядь волос и, не говоря ни слова, бережно обернул девушку в одеяло. Ткань шуршала под его руками, и в этом звуке было что-то до боли безысходное. Словно последний шепот перед расставанием.
— Я ее здесь не оставлю, — прохрипел Фома.
Он поднял невесту на руки, прижимая к себе, как самое хрупкое в мире существо. Девушка тихо вздохнула, уронив голову ему на плечо, а он крепче обнял, будто хотел удержать жизнь в её теле, не дать ускользнуть слабой душе.
Фома обернулся ко мне. В его взгляде было всё: боль, отчаяние, просьба. Ни слов, ни объяснений не требовалось. Я лишь кивнул.
И в этот момент стало ясно: то, что он держит на руках — это не просто любимая. Это всё, что у него осталось. И если она погибнет, то и того самого прежнего Фомы больше не будет. Никогда.
Мы вышли из комнаты почти бесшумно. В гостиной всполошились. Староста вскинулся и в одно движение преградил нам путь, будто стена выросла посреди дома.
— Ей нельзя выходить наружу. И покидать деревню, — сказал он твёрдо, голос его не дрожал. — Ирка обречённая. Никто с такими ранами не выживает.
Фома поджал губы, и в его голосе прозвучало злое требование.
— Отошёл бы, дед. А не то ведь зашибу и останется деревня сиротой.
Староста морщился, и на лице его мелькнула боль, смешанная с железной уверенностью. Он шагнул назад, будто собираясь уступить, но тут же быстрым движением выхватил из-за спины обрез. Дуло блеснуло в тусклом свете, и старик, не торопясь, навёл оружие на нас, словно совершал ритуал.
— Она осквернённая укусом твари из заповедного леса, — произнёс он, голос его звучал почти торжественно, как если бы он провозглашал древний приговор, а не приказывал. — Мы много лет охотимся на них. Не даем им покинуть эти места. И Иришка одна из нас. Если выживет, то станет такой же тварью, и мы убьём её, как положено. А ежели Искупитель будет к ней милостив, то она умрёт человеком. Вы просто не понимаете…
Его слова висели в воздухе неизбежностью.
Быстрее, чем староста успел сжать пальцы на прикладе, на него прыгнул Гришаня. Движение было стремительным и точным. Староста заскользил назад, обрез вылетел из рук, и звук падения оружия заглушил на миг все прочие шумы.
Никто из нас не успел ничего сделать. Реакция Гришани была такой, что время будто сжалось. Он накрыл старосту своим телом, прижал к полу. На мгновение мир уменьшился до тяжелого дыхания, до скрипящих половиц и до запаха подгоревшего в печи кислого хлеба.
Фома подошёл ближе к двери, дыша тяжело, но в голосе не было паники.
— Мы уйдем с ней. И никто нас не остановит. Но уйдем мы либо тихо и мирно, либо по вашим костям. Выбирайте.
Староста глухо выдохнул, глаза его выпучились. Сыновья его отодвинулись в сторону, не зная, что делать дальше.
— Скоро ночь. Вы не сможете выбраться из наших мест в темноте. Сгинете здесь. Или того хуже: вернетесь чудовищами…
Я посмотрел на Фому, на Гришаню, на заламывающую руки, причитающую Зинаиду. В груди жгло тревогой: ночь здесь и впрямь не за горами, и чутье подсказывало, что нужно было торопиться.
Староста очнулся и воспользовался заминкой. Он вскочил и схватил рогатину, которая по какой-то злой воле стояла у дверного косяка. Сыновья его тоже приготовились к драке. Глаза у всех троих горели одинаково: в них читалось не столько злость, сколько фанатичность.
Фома прижал Иришку крепче к себе, пытаясь не дать никому подойти. Гришаня рычал низко, уже совсем не по-человечески. Рычание становилось всё громче, и в нём вдруг прорезался волчий тембр, с хриплым эхом, от которого по спине пробежал холодок. Звериная натура взяла верх: глаза у него блеснули желтизной, а плечи будто расширились.
Староста вскрикнул высоким надтреснутым голосом:
— Осквернённый! В деревню проник осквернённый!
Его крик подхватили снаружи. Скрипнули ворота. Во дворе загрохотали шаги. Зинаида распахнула двери, и в дом ворвался солнечный свет и запах горелого. Двор был полон людей. Они кричали, кто-то держал вилы, кто-то топоры и уже знакомые рогатины. Аромат дыма и горячего воска смешался с сыростью земли после недавнего дождя.
Я вытер выступивший на лбу пот и сухо заметил:
— Ну вот, теперь всё как положено. Именно так и встречают некроманта.
Щёлкнул пальцами. Воздух загудел, завихрился, и из межмирья шагнул Митрич: широкоплечий, с засученными рукавами. В руке он держал пистолет, потускневший от времени, но по-прежнему грозный.
Рядом проявился его напарник, а потом и Минин с топором, вокруг лезвия которого уже крутились ветерки темного пламени. Они заняли позиции у порога, будто вернулись к службе, прерванной лишь смертью.
— Вот так, значит, нашего хозяина встречают, — проворчал Митрич. — Ну, сейчас посмотрим, кто из них первый захочет обратно в хлев.
Он поправил воротник куртки и сделал шаг вперёд. Второй бандит молча обвел взглядом сборище и хрипло усмехнулся. А Минин задышал глубже, видимо, готовясь к резне.
Вид моих помощников отрезвил толпу. Не каждый день можно увидеть материализовавшихся призраков, которые ничем не напоминали миньонов других аристократов.
Послышался испуганный ропот, кто-то отшатнулся, кто-то выронил вилы.
Я призвал еще помощницу, и воздух прорезал визг. Баньши возникла над двором, светящаяся, тонкая, с белыми волосами, развевавшимися на ветру. Она поднялась над людьми, и её протяжный, болезненно красивый крик заставил самых смелых деревенских попятиться.
Факелы дрогнули, кто-то свалился на колени. Псы завыли, словно узнавая в гостье старую силу, и натягивая цепи, попятились.
Я стоял на пороге, глядя на это представление и почувствовал, как возвращается дыхание.
— Мы никого не желаем убивать, — сказал я негромко. — Дайте нам уйти, и никто не пострадает.
Митрич разочарованно кивнул напарнику, Минин опустил топор. Баньши зависла над двором, тихо покачиваясь в воздухе, как туман над рекой.
Староста свалился на пол, глаза его были полны ужаса. Он уже не кричал. Только шептал что-то о проклятии и Искупителе, глядя на меня, будто я и правда пришёл из другого мира. А потом он перевел взгляд на Зинаиду и зашипел, роняя на доски слюну:
— Это ты во всем виновата. Сначала сгубила моего брата тем, что увлекла его в город, сделала слабым. И даже не смогла родить ему сыновей. И девку не научила покорности. А потом призвала сюда проклятых… — он набрал воздух в легкие и заорал, — не выпускать пришлых. Они вернутся с другими и убьют всех! И детей не пожалеют!
Вслед за криком старосты зазвенели затворы ружей. Лязганье железа разнеслось по двору сочным эхом, и воздух сразу наполнился тяжёлым ожиданием. Люди хоть и дрожали от страха, но не разбегались. Кто-то крестился, кто-то прижимал к груди топор, но в глазах у многих застыло решительное упрямство. Стало ясно, что они будут биться до конца, даже если не понимают, с кем.
Факелы потрескивали, капая воском на землю. Дым стлался над толпой, делая лица расплывчатыми, будто нарисованными углём.
