Энтогенез 3. Компиляция (СИ) - Дубровин Максим Олегович
В подъезде он уже уверенно переступает ногами, опирается на костыль, но в глазах его все еще плещется ночная морочная муть. Медленно поднимаемся по ступенькам. От него пахнет табаком, водкой и почему-то йодом. Вот и обшарпанная дверь дяди Гошиной квартиры. Он самостоятельно достает ключи, долго не может попасть в замочную скважину.
В прихожей под серым потолком горит лампочка без абажура. У дяди Гоши за эти годы ничего не изменилось. Я сдираю с него плащ, тащу его в комнату. Из мебели там имеется только старый венский стул, железная кровать и огромный комод, служащий одновременно и вместилищем немногочисленных вещей, и столом. Еще в углу светится шкалой настройки приемника магниторадиола «Романтика-М». Дядя Гоша очень любит музыку.
— Ну, все, приплыли, — сообщаю я хозяину квартиры, подводя его к кровати. — Отбой, дядя Гоша.
— Аха… — кивает он, упирается мокрой рукой в спинку кровати и исподлобья смотрит на меня тяжелым взглядом. Дядя Гоша сильно постарел, стал совсем седой, на лице прибавилось морщин.
— Ложись, дядя Гоша, — тороплю я его. — Ложись, спи…
— Темка, ты что ль? — только сейчас узнает он меня и тут же добавляет: — Предмет нашел?
— Какой предмет? Почему — предмет? — удивляюсь я.
— Глаза у тебя разные стали, — усмехается дядя Гоша и опускается на кровать. Панцирная сетка скрипит под тяжестью его тела. Я пожимаю плечами:
— Ну, стали. А при чем тут какой-то предмет?
— Не какой-то, а серебряный! — со значением заявляет дядя Гоша и неожиданно спрашивает: — Выпить хошь?
Я неопределенно пожимаю плечами, хотя в желудке сразу возникает сосущая пустота. Грамм сто мне сейчас действительно не помешало бы — и согреться, и нервы успокоить.
— Давай, давай, — бормочет дядя Гоша и лезет куда-то за кровать. Оттуда он извлекает початую бутылку водки «Московская», закупоренную ириской «Кис-кис». — О, и закусь нашлась!
Стакан обнаруживается в кармане засаленного пиджака Джона Сильвера. Это боевой, заслуженный складной стаканчик, купленный дядей Гошей давным-давно в охотничьем магазине. Профессиональным жестом — со щелчком — разложив его, дядя Гоша наливает водку и протягивает мне.
— На, прими, а то молотит тебя, аж глядеть страшно!
Я сажусь на стул, пью, занюхиваю рукавом и прислушиваюсь к ощущениям. Вроде пошла не колом, все нормально.
— Ты где был-то? — интересуется дядя Гоша.
Я не знаю, что отвечать. Правду сказать я не могу, а врать не хочется.
— В плену, что ли?
«Ай да дядя Гоша, ай да старый козел! Как в масть подсказал!», — я усмехаюсь:
— Ну да, в плену.
— У американцев, что ли?
— У них.
— Молодцом выглядишь.
— Медицина там хорошая. Налей еще, дядя Гоша.
Выцедив водку, возвращаю тару.
— И я, грешный, подлечусь, — обрадовано сообщает мне дядя Гоша, щедро набулькав себе полный стаканчик. — Ну, твое здоровье и чтоб дома не журились!
Отставив опустевшую бутылку, он закуривает. Раньше дядя Гоша курил только термоядерные папиросы «Любительские» нашей, казанской табачной фабрики. Теперь у него сигареты с фильтром под названием «Монте-Карло».
— Будешь?
— Не, спасибо, — я отказываюсь.
— Матерь-то твоя, вот какое дело, в Москву уехала.
— Я знаю.
Водочное тепло разливается по всему телу. Хочется закрыть глаза, молчать и не думать ни о чем. Но дядя Гоша тишины не выносит. «Вмажем и спать ляжем» — это не его девиз. Устроившись на кровати поудобнее, он говорит, словно бы продолжая давний разговор:
— Вот какое дело про глаза-то разные. В сорок четвертом годе это было, осенью. Наша пятая гвардейская воздушно-десантная дивизия воевала под венгерским городом Мадоча. Мадьяры тогда на нас сто двадцать танков бросили, да… Ну, и мы им дали, чертям рыжим, хотя ребятушек полегло наших — ух… В общем, побили мадьяр. Война к концу катилась, это все понимали. После боев три дня отдыха нам дали, вот какое дело. Валяемся на берегу озера Балатон, пузы греем. Вдруг приказ — наш батальон перебрасывают в Румынию, причем, чтоб ты понял, в обстановке полной секретности. А Румыния-то уже наша! Непонятно, да… Ну, дело военное: приказали — и пошел. Прилетаем на аэродром в городе Брашов. Нас встречают подполковник-танкист, Шибанов его фамилия, и майор-НКВДшник, уже и не помню, как его… Мы сразу смекнули, по замашкам и словечкам всяким, что Шибанов такой же танкист, как мы — балерины.
— А кто же он? — лениво спрашиваю я. Рассказ дяди Гоши не то чтобы заинтересовал меня — я подобных историй от него слышал вагон и маленькую тележку — просто надоело сидеть молчком.
— СМЕРШевец. Военная контрразведка, о как! Они знаки отличия разных родов войск носили.
— Почему?
Дядя Гоша с сожалением смотрит на меня.
— Вроде умный ты парень, в университете учился, на войне вона был, а — дурак, вот какое дело. Для того, чтобы секретность соблюсти, для чего же еще? В общем, показывает этот Шибанов комбату нашему, капитану Кречету, хороший был мужик, в Чехословакии после погиб, да… Показывает он, значит, документы и ставит боевую задачу — выдвинуться в район замка Бран и взять под контроль какие-то развалины. Причем, чтоб ты понял — майор-НКВДешник рядом вьется и они с Шибановым друг на дружку волками глядят. Мы смекаем — вроде как по одни грибы эти двое идут, только из разных деревень.
— А НКВД и СМЕРШ — разные организации? — уточняю я.
— Как милиция и КГБ, — приводит современную аналогию дядя Гоша. Он доволен — раз слушатель задает вопросы, значит история «пошла». Я знаю — его уже не остановить. Братья Стругацкие извинятся и подвинутся перед буйством фантазии нашего Джона Сильвера.
— …На «Студерах» едем в замок Бран. Там какой-то румынский герцог то ли граф жил раньше. Зверь, говорят, был, вот какое дело. Чуть что не по его — сразу на кол сажал. Кольев я не видел, а замок ничего, основательный, да. И природа вокруг — закачаешься, Артемка! Горы, скалы, леса… А воздух! Курорт! В общем, лезем мы в эти самые горы, что твои горные стрелки. Шибанов нас по компасу и карте ведет, а НКВДшник приметы подсказывает, точно он тут был уже. Вечереет, ага. Выбираемся к ущелью. На склоне горы, на уступчике таком, развалины. Натуральная, понимаешь, руина. То ли крепость там стояла, то ли монастырь. Ну, теперь-то все мхом да плющом заросло, вот какое дело. Комбат Кречет приказывает занять оборону. Вторая и третья роты вниз спускаются, ущелье блокировать, а мы скачем по камням, как козюли. И главное, непонятно, от кого обороняться? Фронт далеко на запад ушел, румыны на нашу сторону перекинулись. А тут еще ветер начался, дождик пошел.
И тут же, без перехода, дядя Гоша произносит:
— Эх-ма, усугубить, что ли? Где-то у меня было…
Он стремительно вскакивает с места, кидает под мышку костыль и устремляется в ванную комнату. Я слышу жестяной грохот, невнятную ругань. Возвращается дядя Гоша с торжествующим лицом. В свободной руке его зажата бутылка-чебурашка с незнакомой мне этикеткой «Алиот».
— Во, нашел! Заначка.
Я смеюсь.
— У тебя, дядя Гоша, этих заначек по всей хате натыкано, небось.
— Есть такое дело, — весело соглашается он, зубами скусывая блестящую крышечку из фольги. — Ну, будешь?
— Буду, — решительно трясу головой, а про себя думаю: «Чего уж там. После всех приключений мне уже все по барабану».
Мы выпиваем. «Алиот» оказывается жутким пойлом, напоминающим разбавленную водку, в которой прополоскали ломтик лимона. Я беру из мятой пачки «Монте-Карло» сигарету, прикуриваю.
— Во-от, — многозначительно говорит дядя Гоша. — Курево на фронте — всему голова. Солдат без пайка, на подножном корме, неделю может воевать. А без курева — шабаш, вот какое дело.
— Чего там дальше-то было? — интересуюсь я, выпуская струю сизого дыма.
— Дальше… Дальше, Артемка, пошла потеха. Ворчать народ начал — что за придурь у командования, боевую часть в тылу на мокрых камнях гнобить без толку? И тут разведка, что на гору ходила, докладывает: парашюты! Не то тридцать, не то тридцать пять штук, вот какое дело. Немцы! То ли диверсанты, то ли спецгруппа какая. Они к концу войны большие мастера стали на такие штуки. Муссолини из-под ареста вывезли, сына венгерского правителя, адмирала Хорти, выкрали, в ковер закатав. Прямо из дворца! От гвардейцев, что дворец охраняли, только перья полетели. Был у Гитлера специалист, Отто Скорцени. Вот он эти дела и проворачивал. В общем, боевая тревога у нас, вот какое дело. Сидим, в темноту пялимся, автоматы наготове. А Шибанов и НКВДшник по развалинам ползают, как муравьи, ищут чего-то. Искали-искали — и вроде не нашли. Холостой выстрел. Погода была, я говорил уже — вот как сейчас. Дождь, холодно, ветер. Мы оборону держим, двойную, чтобы мышь не проскочила, вот какое дело. Немцы с горы нас щупают, мы огрызаемся. То тут, то там вдруг — стрельба, ракеты осветительные, трассеры в ночь улетают, вжик-вжик. Красиво, но холодно.
