"Фантастика 2025-168". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Орлов Сергей

Гриша кивнул и выдохнул с лёгкой улыбкой:

— А не зря в народе говорят, что некромант к добру.

— Неужели? — я невольно засмеялся.

Но Гришаня вдруг обернулся и спросил:

— Хотите, потом вместе поедем? Я там пару воспитателей знал. Давно. Может, остались. Хотел бы снова их увидеть.

— Поедем, — кивнул я. — Обязательно.

И впервые за весь день я почувствовал не усталость, а собранность. Как будто внутри что-то выровнялось. Появилась точка, от которой можно двигаться дальше.

Машина свернула к набережной, и я машинально повернул голову в сторону воды. Волны лениво перекатывались у берега, обнимая камни и отражая в себе огни вечернего города — витрины, вывески, окна кафе.

Где-то вдали скрипел трамвай. А за поворотом, с дальнего угла площади послышались звуки гитары — тонкие, прозрачные, как паутина на ветру. Кто-то наигрывал простую мелодию, перебирая струны чуть неуверенно. Будто пробовал, нащупывал музыку. И делал это не ради слушателей, а чтобы самому услышать.

Я задержал дыхание, ловя звук. Он был неровным, но в нём было что-то живое. Человеческое. В этой несовершенной мелодии чувствовалось что-то настоящее.

Гришаня свернул в знакомую арку и остановился у крыльца офиса. Фары скользнули по стене, коснулись вывески, чуть осветили ступени.

— Прибыли, мастер, — сказал он, повернув голову ко мне.

— Спасибо.

— На сегодня всё? — уточнил парень. — Или вы ещё куда собираетесь?

— Пока не планировал, — ответил я, расстёгивая ремень.

— Тогда если что — звоните. Цифры знаете.

— Знаю, — кивнул я и открыл дверцу.

Вечерний воздух был прохладнее, чем я ожидал. Я поднялся по ступеням, обернулся ещё раз — машина уже тронулась, и за её кормой снова растворился плеск тихой, неровной гитары. Я стоял на крыльце, вслушивался в эту почти невидимую музыку и думал о том, что, может, и жизнь — это такая же мелодия. Простая, невыученная до конца. Где важен не идеальный аккорд, а то, с каким сердцем ты играешь.

Потом толкнул дверь и вошёл внутрь.

Арина Родионовна сидела за своим столом, сосредоточенная, как всегда, с прямой спиной и аккуратно собранными волосами. Кончики пальцев легко бегали по клавиатуре. Время от времени девушка сверялась с блокнотом, который лежал справа от неё, раскрытый на аккуратной странице с заметками, написанными её узнаваемым чётким почерком.

Я остановился на пороге приёмной. Свет лампы над столом помощницы ложился мягко, золотистыми пятнами на её руках и скатерти, приглушая углы комнаты. Арина подняла взгляд, заметив меня, и лицо её тут же озарилось улыбкой.

— Добрый вечер, Павел Филиппович. Как прошла встреча?

— Ожидаемо, — отозвался я, проходя внутрь. — Компания не хочет идти на мировую, о чём честно меня и предупредили.

Она удивлённо приподняла брови, слегка наклонив голову:

— То есть…

— Придётся искать повод для обращения в Торговую палату, — сказал я, опускаясь в кресло у стены. — Или иной способ, чтобы прижать промышленников.

Арина Родионовна откинулась немного назад, сложила руки перед собой и покачала головой с лёгким, почти печальным недоумением:

— Не понимаю, почему они так уперлись в эту землю. Складывается ощущение, будто у Кочергина не просто хорошие угодья, а какая-то сказочная, прямо волшебная почва. Единственная в Империи, которая может спасти «Содружество» от краха.

Я усмехнулся, хотя и без веселья, и наклонился вперёд, опираясь локтями о колени:

— Причин, на самом деле, две. Во-первых, они хотят поставить на место адвоката Чехова. Показать, что не боятся. Даже людей из уважаемых домов, с именем, связями и определенной репутацией. Мне это сегодня прямо дали понять. Семён Игнатьевич, конечно, говорил вежливо, но намёк был очевиден: «мы знаем, кто вы, и всё равно не отступим.»

Арина нахмурилась, сжав губы в тонкую линию. Я продолжил:

— А во-вторых… Они не хотят создавать прецедент. Если «Содружество» отступит сейчас, другим промышленникам — особенно мелким, у которых земля пока ещё в собственности, то всем станет ясно: сопротивляться можно. И тогда сделки начнут сыпаться. Им важно, чтобы именно я проиграл. Чтобы это увидели другие. Чтобы почувствовали: даже если за тебя пошел Чехов, ты всё равно останешься ни с чем.

Наступила короткая пауза. Арина Родионовна смотрела в одну точку, будто обдумывая мои слова. Потом медленно кивнула:

— Вот оно как, — тихо пробормотала она. — Значит, дело вовсе не в земле.

— Власть, — сказал я, — куда более ценный ресурс. Земля здесь — всего лишь способ её продемонстрировать.

— Непростое выйдет дело, — с заметной тревогой сказала она.

— Впрочем, когда они были лёгкими? — ответил я.

Собеседница посмотрела на меня внимательно. А потом, с какой-то спокойной твёрдостью в голосе. Той самой, что всегда вызывала у меня уважение. И произнесла:

— Вы справитесь, Павел Филиппович. Я верю в вас.

Я поднял глаза и встретился с её взглядом. Он был прямой, открытый, без преувеличений, без красивых слов.

— Спасибо, Арина Родионовна, — сказал я тихо. — Иногда этого достаточно, чтобы начать сначала.

— Как и всегда, — раздался сверху знакомый голос, в котором и усталость дня, и ехидство вечной бодрости звучали поровну.

Я обернулся. Людмила Фёдоровна Яблокова медленно спускалась с верхнего пролёта, держась за перила. На лице женщины было всё то же выражение ироничной уверенности, которое я привык видеть после воскрешения Яблоковой из мертвых.

— Кто, если не вы, спасёт несчастных помещиков? — добавила она, поднимая бровь и подходя к столу.

— Тоже верно, — кивнул я, откинувшись в кресле. — Кто бы мог подумать, что выпускник лицея, который ещё пару месяцев назад получал диплом под аплодисменты, будет участвовать в разбирательстве Торговой палаты? Да ещё и против крупнейшей агропромышленной компании в Империи.

— За это короткое время ты стал слишком заметным, Павел, — Яблокова уселась на край дивана, сложив руки на коленях. — Народный адвокат. А значит — неудобный. Кому ж понравится, когда вчерашний лицеист указывает компаниям на грубые нарушения? Заставляет платить по счетам, устранять недоделки, компенсировать ущерб простым работягам. Да ты убыточен для капиталистов, Павел Филиппович. Им бы таких, как ты, в музей сдать. За стекло. И табличку рядом: «опасен для прибыли, не кормить».

Я тихо рассмеялся. Голос у моей соседки был сухой, как всегда, но за словами слышалась та теплая, тревожная забота, с которой она следила за моими делами.

— Работа у меня такая — защищать нанимателей, — усмехнулся я, поднялся с кресла и потянулся. — А к серьёзным делам лучше приступать с утра, на свежую голову. Иначе рискуешь сделать из промышленника жертву, а из юриста — посмешище.

— Верно мыслишь, — одобрительно кивнула Яблокова. — Здоровый сон и режим — всему голова. Ну и овсянка утром лишней не будет. Хотя бы ради приличия.

— Я вызову такси, — поспешно проговорила Арина Родионовна, которая всё это время сидела за столом, тихо словно не хотела мешать разговору, но, как всегда, всё слышала.

Я не стал возражать. Просто кивнул, глядя, как она быстро и точно оформляет заказ. Всё в ней было аккуратно — от движений до интонаций. Не из холодности, нет, а из внутреннего чувства меры.

Когда подъехала машина, я вышел с ней на улицу. Воздух стал заметно прохладнее, и лёгкий ветер пробегал по мостовой, приподнимая край её пальто.

У автомобиля я открыл ей дверцу и помог сесть.

— До завтра, — сказал я, мягко.

— До завтра, Павел Филиппович, — улыбнулась она чуть смущённо. И, уже устраиваясь на сиденье, вдруг взглянула на меня серьёзнее. — Я обязательно позвоню или напишу, когда войду в квартиру. Чтобы вы не переживали.

Я хотел что-то сказать в ответ, но лишь кивнул:

— Хорошо.

Я закрыл дверцу, и машина плавно тронулась. Я стоял на месте, пока её огни не скрылись в арке двора.

Потом развернулся и медленно поднялся обратно по крыльцу.