Наркоз для совести. Часть II (СИ) - Фабер Ник
— Скорее всего, первая фаза уже могла начаться и…
— Какая ещё фаза?
— Инфекционная, — пояснила она. — Вы почувствуете слабость, у вас повысится температура. Появится головная боль. Возможно… галлюцинации или параноидальные обострения.
— Дальше, — приказал Зарин, хотя что-то внутри него уже не хотело слушать эту женщину. — После этого люди становятся…
— Нет, не сразу, конечно же. Сначала — прото-прион…
— Простите, что?
— Прото-прион, — повторила Бренан. — Мы называли его так во время работы с ним. Его первая цель точно такая же, как и у обычных прионов, капитан. Белок попадает в центральную нервную систему, выбирая для этого самый короткий путь из доступных. В случае дыхания это происходит через обонятельный нерв. И дальше он начинает… если честно, то мы так до конца и не поняли, как он это делает, но самое подходящее описание здесь такое — этот прион начинает перепрошивать белки нейронов.
— В каком смысле? — спросил Зарин, почти чувствуя себя идиотом. Но сейчас ему было всё равно. Всё, чего он хотел, — это получить как можно больше информации.
— Если обобщать, то он начинает менять их структуру. Особенно в зонах, отвечающих за поведение. Миндалина, префронтальная кора…
— Доктор, давайте по-человечески, — попросил Зарин. — Попроще.
— Он отключает тормоза, — сказала она, и впервые с самого начала разговора в её голосе прозвучало что-то похожее на недовольство. — Из-за его действия меняются паттерны поведения, заложенные в нас биологией. Он усиливает агрессию. Убирает страх. Человек буквально перестаёт контролировать себя в процессе его работы. Отключаются сдерживающие механизмы, которые работают у нас на постоянной основе. Более того, из-за его влияния и изменений, вносимых в ЦНС, происходит усиление стимуляции. Дофамин, норадреналин. Как снежный ком, капитан, одно тащит за собой другое. То, что происходит с людьми в этот момент, мы называли второй фазой.
Зарин достал из кармана коммуникатор, быстро нашёл присланные Максвеллом снимки и показал их Николь.
— Это третья фаза, — с хорошо читаемым содроганием в голосе сказала она, глядя на снимок обезображенного и деформировавшегося женского тела.
— Объясните.
— … это сложно.
— Постарайтесь, — с нажимом приказал ей Зарин. — Мне нужна информация.
— После того, как он заканчивает с центральной нервной системой, белок вмешивается в работу генов. Он… понимаете, это не меняет ДНК напрямую, но непосредственно влияет на то, как она читается. Если кратко, то эта штука каким-то образом активирует программы клеточного роста и регенерации.
Последнее Александра не очень удивило. Программы по омоложению, клеточные терапии, регенерация тканей и органов — всё это было ему привычно. Более того, в прошлом он сам стал участником программы, когда во время учёбы потерял два пальца на левой руке в несчастном случае. Новые ему вырастили и пересадили за какую-то неделю, благо он не являлся носителем синдрома Гранина и пересаженные пальцы прижились без каких-либо проблем. Сам Зарин даже особо не вспоминал о том случае.
— То есть он усиливает регенерацию, так?
Бренан кивнула.
— Да. Именно это и было основной целью нашей работы с ним. Он заставлял ткани восстанавливаться с чудовищной скоростью. Быстро. Слишком быстро. Мы не сразу разобрались в механизме его работы и только позже поняли, что он каким-то образом отключает контролирующие элементы на генетическом уровне. Клетки буквально перестают умирать, начинают делиться без остановки. Что ещё хуже, заражённые клетки теряют специализацию.
— Вроде рака?
— Похоже, — согласилась она. — Но хуже. Гораздо хуже, потому что процесс… направляется.
— В каком смысле? — не понял Зарин. — Кем?
— Самим белком.
— Доктор, даже я знаю, что белок… это просто белок…
— Просто белок, — повторила она его слова и покачала головой. — Господи, если бы это было так, то тогда ткани не начинали бы перестраиваться. Капитан, поймите, то, о чём мы сейчас говорим, буквально… полгода назад я бы сказала, что это невозможно, но сами видите. Каким-то образом он делает это. При этом мы замечали все признаки контролируемого процесса. Мышечные ткани растут, кости деформируются, появляются… новые структуры. То есть налицо прямые признаки того, что заражённый организм пытается адаптироваться к состоянию постоянной регенерации. Это отражается даже в метаболизме. В таком состоянии клетки работают на пределе. Постоянный синтез, деление, перестройка. Это… это как двигатель на максимальных оборотах без охлаждения, понимаете, о чём я?
Она смотрела на него с надеждой, и этот взгляд на миг едва не заставил Зарина улыбнуться от осознания того факта, что сейчас Бренан, вероятно, чувствует, что разговаривает с умственно отсталым, и постоянно старалась всё упростить.
— Спасибо за метафору, доктор. Я понял. И я так полагаю, что это не конец, да?
— Нет.
— Я так и думал, — вздохнул он. — Что дальше?
— Четвёртая фаза… мы до конца её не понимаем.
Вместо того чтобы что-то сказать, Александр просто жестом предложил ей продолжить.
— Белок заставляет клетки сливаться. В ходе экспериментов мы фиксировали, как клеточные мембраны разрушаются для последующего объединения клеток. Это приводило к формированию общей ткани. Сначала мы полагали, что этот процесс будет замедлен или же вовсе остановлен иммунитетом, но на момент четвёртой фазы он либо уже отсутствовал полностью, либо же отключался, вследствие чего клетки теряют возможность различать «своё» и «чужое».
— Что-нибудь ещё? — поинтересовался Зарин и почти сразу же пожалел о том, что задал этот вопрос.
— Мы считаем, что прото-прион синхронизирует активность нервной ткани. Формируется распределённая система.
Видимо, вид лица Александра за щитком шлема оказался достаточно красноречив, чтобы она продолжила без лишних вопросов.
— Одно существо.
— Вы сейчас понимаете, как это звучит?
— Я понимаю, как это выглядит. Я это видела своими глазами в лаборатории, только в мелких масштабах и… — Бренан вдруг мотнула головой. — Послушайте меня. Самое важное — не допустить перехода к поздним фазам. На ранней стадии ещё есть шанс.
— Какой шанс?
— С этим можно бороться, но только до того, как наступит вторая фаза действия приона. До того, как он возьмётся за клеточные изменения. До начала второй фазы его можно… убить, если вам так будет понятнее. Но третья…
— Что с ней?
— И после третьей, капитан, в вас не останется уже ничего человеческого.
В этот момент внутри шлема зазвучал предупреждающий сигнал. Скосив взгляд, Александр увидел, что его вызывает Максвелл.
— Доктор, простите, но мне нужно ответить, — произнёс он и быстро принял вызов. — Максвелл, что у вас?
— Сэр, я смог связаться с Демченко. У него большие проблемы. Очень большие, сэр…
Глава 15
«Рыбьи потроха»
— Я сказал, что нам нужно срочно валить отсюда! — рявкнул в микрофон Вячеслав. — Тайлер! Найдите нам путь отсюда и до барабана! Вот прямо сейчас!
Сказать что-то ещё Вячеслав просто не успел. Из-за поворота коридора, по которому отступал их отряд, выскочил… противник. Какого-либо другого слова Демченко подобрать просто не смог бы в этих условиях. Группа из двух или трёх десятков человек с воплями вырвалась из-за поворота и бросилась в их направлении.
И людьми их можно было назвать лишь с очень большой натяжкой. Скорее уж тем, что от них осталось, и Вячеслав не смог бы сказать иначе. Перед ним были человеческие тела, но что-то в них было сломано так глубоко и так безвозвратно, что само понятие «человек» к ним уже никак в его сознании не вязалось. Обезображенные лица, искажённые в судорожной, агонизирующей ярости. Рваная одежда, пропитанная грязью, кровью и бог знает чем ещё. Они неслись по коридору сплошной толпой, не разбирая дороги, с пронзительными, нечеловеческими воплями — и в этом крике не было ничего осмысленного. Только ярость. Только жуткий, пугающий своей осознанностью голод.
