ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
Вся работа насмарку, все отношения, все контакты… Так. От города и штаба шестидесятый мобильный отделяет десять километров. Через полчаса они могут быть здесь, если без боя по степи напрямик и без аварий. Коростылёв здорово сейчас надеялся на выдержку бедованов, он не раз ей поражался, она была. Собственно, надеяться было больше не на что. Уже почти четыре года в Предзонье не случалось ни одного конфликта между государством и инопланетянами, закончившегося откровенной пальбой. Между собой у трекеров — да, и в Беженске, и в Зоне тем более, доходило до смертоубийства, причём все знали, кто, почему, за что, кто прав, кто нет. Но с тех пор, как Блинчук лично и буднично расстрелял на плацу вохровца-попку за стрельбу с вышки по человеку, с тех пор как он принялся изгонять охрану УИС МВД, подписывая контракты исключительно с пограничниками, сложные конфликты с участием военной администрации в КЗАИ прекратились полностью.
Но такого, как сегодня, никогда и не было. И вот опять.
Бессмысленно оставаться в кабинете, хотя сейчас вся связь, без дополнительных приказаний, с пульта дежурного шла на его селектор и телефоны. Раз себя не похвались, трижды обидишь. Сам себе не признаваясь, что он просто не может оставаться сейчас один, Коростылёв выхлебал остывший кофе и отправился, вытирая рот платочком, вниз, в вестибюль, к пультам, к своим людям. Он нуждался в этом: видеть своих людей, быть среди них физически.
Вестибюль был набит, он ещё из коридора, от лестницы понял, что пришли все. Ему давали дорогу, вытягивались, салютуя, даже вооружённые. Особенно вооружённые. Проходя мимо амбулатории, он ухватил краем глаза отёкшее, сизое бессмысленное рыло генерала Марченко, в обычном состоянии — отменно красивого мужчины, мхатовских статей. Белых халатов ради него надевать не стала даже доктор Оганесян. Это Коростылёв тоже заметил. Ну и он не остановился, не вошёл, ради того, чтобы получше узнать о состоянии дорогого гостя, широко объявленного фаворита Ерина, сидящего на кафельном полу в обмоченных брюках с лампасами и майке-алкоголичке.
Кто-то крикнул: «Смирно!» Коростылёв мгновенно разрешил всем быть вольно, заниматься по службам, обязанности все знают, ситуацию тоже, он только наблюдает. Когда-нибудь у меня тут будет экран, как в кино, и тысяча телекамер по городу и окрестностям, думал он, пристраиваясь за спиной дежурного. Буду и впрямь наблюдать и отдавать красивые приказания, сообразуясь с конкретикой преступлений в прямом эфире, как будто бог с неба. На экране телевизора будет передвигаться точка патрульной машины, и я буду точно знать, где сейчас Губарев, вооружённый убеждениями и матом.
Дежурный работал в наушниках, в микрофон говорил тихо. В вестибюле было вообще довольно тихо, сдержанный гул обмена мнениями полусотни вооружённых мужчин и женщин. Всё кратко, всё, как говорят актёры, «не в зал». Дежурные американцы тоже спустились со своего чердака: и аналитик Линда Фабиан, совсем молоденькая ещё первый лейтенант, и Бабба Рагнер, «стьруашьный нигга», и, между прочим! — отъявленный завсегдатай «Двух Труб». Внезапно до Коростылёва дошло, как обухом ударило, что треть его людей — природные инопланетяне, «зарничники», невыездные капустинцы. А остальные, включая и его, давно уже бедованы по факту. Тот же Негуляев, переминающийся с ноги на ногу у входа. Он тут с восемьдесят восьмого года, один из первых разведчиков, человек из времён, когда погибал или пропадал в Зоне каждый второй вышедший… Ну какой он магацитл, он в отпуск-то на Землю перестал уже ездить. Мать перевёз сюда, сестру… А я сам? Коростылёву снова понадобился платочек — вытирать покрывшееся потом лицо. Никто из моих людей не будет стрелять в горожан, сказал он себе очень отчётливо, как чернилами дело надписал. Поэтому и общее настроение в штабе такое. И это — конец земной разведслужбы Генштаба в КЗАИ.
Нас всех надо полностью менять. Срочно. И изолировать. И вообще военную администрацию КЗАИ следует менять полностью через год. Если нужна безоговорочная лояльность личного состава и качество развединформации, единственный вариант — непрерывная ротация. Но чем это кончится? Лагерем строгого режима для выживших десяти процентов.
Снаружи возникла суета, по стёклам дверей и окон замелькали отсветы фар. Наращивая скорость, Коростылёв боком пошёл к выходу сквозь с трудом расступавшихся, и в портал почти уже выбежал. И стал, как вкопанный. Пока своими глазами не увидишь — сердцу не прикажешь. Лейтенант Губарев с грузом прибыл, и, по всему видно, беспрепятственно, но сбило Коростылёва с шага открывшееся перед ним невиданное зрелище полностью забитой народом площади. Как будто вестибюль за спиной, где было не протолкнуться, вдруг расширился, продолжился, а плотность толпы осталась прежней. (Под жёлтыми фонарями, окаймляющими площадь, под кислотно мигающей вывеской «Чипка», на фоне домов, полностью изнутри освещённых, ни одного тёмного окна.) Здесь был весь город. На площадью стоял свежий пар человеческого тепла, прорезаемый погибающими, не упав, снежинками. Люди ждали, негромко переговаривались, сталкивались оружием, немногие курили. Дети, женщины. Хаммер с цифрой 60 на капоте очень аккуратно парковался правым бортом у ступенек штаба, люди так же аккуратно подвинулись, дали ему место, а шрам на толпе от проезда машины заполнялся так же аккуратно-неторопливо. Не дай бог кому-то кого-то задеть. Понимание этого Коростылёв читал на каждом лице, включая детские. Выдержка. Взвод охраны штаба на ступеньках наличествовал в полном составе, но оружие у них было не изготовлено, висело «походно», на предохранителях.
Вот так вот. Матушка она всем Матушка. Беда она на всех беда.
Двигатель хаммера заглох, открылись дверцы. С переднего пассажирского соскочил маленький квадратный лейтенант, запустил руки в машину и вытащил скованного Лиса, расхристанного, в натянутой задом наперёд маске-шапке.
Толпа перестала шевелиться вовсе, и стало тихо так, что Коростылёв услышал, как падает снег. Из машины выскочили ещё двое патрульных, лейтенант передал им Лиса, патрульные вздёрнули его скованные руки и погнали вверх по ступенькам. Лис скулил, но молчал, перебирал огромными ступнями. Они проскочили мимо Коростылёва не останавливаясь. Лейтенант возился в машине, сзади, что-то доставал, вдруг замер, выпрямился, посмотрел, привстав на подножку, поверх крыши машины на горожан, сдвинул каску на затылок, медленно спрыгнул с подножки и захлопнул дверцу, ничего не достав. И уже скоро поднялся к Коростылёву, заранее козыряя. Коростылёв приветствовал его.
— Доставлен, — сказал Губарев.
— Молодцы, — сказал Коростылёв. — Что вы оставили в машине?
— Да плащ его, страшный, чёрный такой, и оружие, — негромко ответил лейтенант. — По-моему, я его раньше видел уже.
Коростылёв сглотнул.
— Молодчина, Губарев, — сказал он истово. — Задержанного в подвал. Дежурный всё знает, обратитесь к нему. Выполняйте. Сдадите — отбой, отдыхать.
Губарев отбросил руку от виска и убежал.
Никогда раньше не выступал на митинге, подумал Коростылёв. Даже в светлом комсомольском прошлом, где прекрасные девушки весьма ценили ораторские способности прекрасных парней. Лейтенант слов нет какой умница. Вытащи он сейчас перед всеми плащ Папаши… И ещё: я совсем забыл отдать объявление в трансляцию. Наверное, это хорошо, что забыл. Или плохо? В животе возникла острая резь. Такая же острая, как необходимость прямо сейчас, немедленно сделать навстречу бедованам шаг и сказать какие-то единственно верные слова. Ни секунды, ни мгновения нельзя медлить, нет мгновения подумать, собраться. Коростылёв шагнул вперёд (ступенькой ниже), приосанился и звучно крикнул:
— Товарищи!.. — начисто не представляя, как, какими словами он скажет, что никакого суда Линча не допустит, не будет ничего подобного, пока он жив и может стрелять. И ещё чище не представляя, что случится через минуту — как бы он это ни сказал.
Но бог есть, и бог есть Любовь. Матюгальник на карнизе штаба зафонил, свистнул, реверберируя в резонансе со всеми остальными семнадцатью матюгальниками оповещения по всему городу (Коростылёв точно помнил, что всего их восемнадцать, отлично помнил и схему их размещения), и, оборвав свист, над ночными просторами разнёсся великолепно природой поставленный голос диктора беженской радиосети и — сегодня — дежурного диспетчера штаба гражданской обороны Любы Полетаевой:
