ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович
Его и не били, что внушало совсем уже безнадёжную, до истерики, жуть. Могли бы хоть раз пнуть под рёбра, когда мимо ходили. Нет, переступали, не трогали. Не хочу, не хочу, не убивайте. Всё уже, всё, хватит, я больше не играю. Мне домой пора. Маме две недели уже не звонил, подумал Весёлой. Вопросы всё решал, рос над собой, видел перспективу.
Наконец навернулись слёзы, и очень некстати: как раз тут к нему и подошли, взяли за плечи, за шиворот и мощнейшим рывком поставили на ноги. Весёлой сморгнул слёзы, но всё равно уже и под носом стало мокро, и вообще никакой гордости, хотя бы внешней, и ноги подкашивались.
— Пошли, — сказал над ухом волосатый Фенимор. — Пора. Ты что, плачешь, что ли, турист?
— Это, Вадик, слёзы ярости, — сказал мертвец наставительно. — Слёзы бессильной ярости.
— Николаич, не юродствуйте, — произнёс волосатый. — Перебор.
Мертвец не стал спорить, а волосатый сделал поразительную штуку: вытер Весёлому лицо своим носовым платком, а потом, больно защемив за ухом, что-то рванул и салфетка ослабла. Весёлой выплюнул её и закашлялся.
— Не ори, — предупредил этот самый Фенимор. — Не то землёй пасть забью. Ну что, Николаич, вы домой?
— Ну да, как-то всё и порешали, — сказал мертвец, разглядывая Весёлаго. — Ты потом ко мне или в город?
— К нам, Николаич, к нам, — сказал Фенимор. — Андрюх, ты, главное, дождись, пока «семьдесят седьмая» выветрится до конца, понял?
Оставшийся, не уехавший с карликом третий боец мертвеца, Андрей в шортах (сыгравших заметную роль в переговорах, их покойный дурак Чука и избрал основанием для начала наезда («…твои люди кто такие, пришли базарить в трусах со мной, я галстук надел, а ты мне тут пионэров представляешь, ты шо, олень старый…»)) пробурчал: «Дождусь, дождусь, не маленький…»
— Андрюх, я серьёзно. Мало ли, патруль, или шальные, увидят чашку, конус, полезут глянуть.
— Слушай военспеца, пионэр! — сказал мертвец.
— Николаич, идите вы в пэ! — сказал шортоносец абсолютно свободно. — Вы лучше бросьте в меня своим стулом, чтобы я лишний раз не это.
Мертвец загоготал, надел свою жилеточку, а освободившийся стул раскачал за спинку на пальцах и бросил, шортоносец Андрей поймал его, сразу же на стул уселся (посреди степи) своими шортами, и закурил.
— Да-а, ходила, быть теперь тебе отныне Пионэром, между прочим, — сказал за спиной Весёлаго Фенимор. Что-то он там с руками Весёлаго делал, что ли.
— Посмотрим, — сказал шортоносец, кладя ногу на ногу. — В своё время я стрелял не худо.
— Как же вы меня заколебали своими Стругацкими! — сказал Фенимор Весёламу прямо в ухо. — Ну, всё, гангстер волжский. Вперёд!
И толкнул в спину. Весёлой удержал равновесие, сделав несколько шагов вперёд, и вдруг увидел смертную чашку, прямо перед собой. Чашка лежала на боку, ручкой вверх, никаких следов на ней не было, ни крови, ничего такого, но от жерла её расходился конус колеблющейся почвы, и трава, и полынные кустики стремились, лежали верхушками к чашке в этом конусе, дрожа с почвой в едином ритме колебаний, как водоросли на поверхности воды. Весёлой выбросил вперёд ноги, упёрся, сзади его подхватил, а Весёлой замычал, забыв, что кляпом больше не заткнут.
Никто не засмеялся, хотя Весёлой ожидал вспышки веселья. Пацаны, участники акций, рассказывали о последних минутах барыг или чужих перед ямами в лесполках со смехом, в большинстве своём, скорее всего, нервическим… хотя Бравый смеялся искренне, и очень удачно острил, описывая детали… так что да, могли эти нелюди и посмеяться над предсмертными судорогами Серёги Каверина, а если он ещё и обмочился, а мог и обмочиться, так и вообще веселуха…
Но нелюди не смеялись.
— Ты что, гангстер?! — раздражённо спросил Фенимор и влепил Весёламу по затылку леща, чего тот почти не ощутил. — А! Понятно. Чашка. Да нет, в чашку ты не полезешь. Поздно. Ей больше нельзя сегодня кушать, в разнос пойдёт, выроет нам тут яму, возись потом, неделю вози песок самосвалами.
Весёлой ничего не понял, только понял, что в адскую чашку, следом за братвой, его не засунут. Он обмяк, и Фенимору пришлось его волочь, подхватив подмышку, далеко в обход, за километры в обход трясинного треугольника, смертельной треугольной тени на поверхности приволжской степи. Его волокли, волокли, вот уже мертвец пошёл с ними рядом, и тут вдруг ещё что-то произошло. Что-то такое же, как чашка, страшное, но, в отличие от неё, не совсем безнадёжное, не убивающее. Пока не убивающее. И сразу же Фенимор его как бы выронил и как бы оставил в покое зачем-то.
Весёлой упал на колени.
— Пари, Вадик? — спросил мертвец в вышине над ним.
— Николаич, не корчите из себя Сильвестра, а? — там же, в вышине, ответил Фенимор. — И без этого противно.
— Ладно, ладно… С машинами что ихними делать, никак не решу. Заметные слишком.
— Ну «мерседес» надо в Зону, с концами, а оба «жигуля» чего же — «заметные»? «Жигули» как «жигули». По Предзонью рассекать. Поди плохо.
— Скурмачи заколебут же расспросами. Этих же через Царёв пропускали.
— Кстати, суки невероятные. Наверняка же не за разовый магарыч, дали-пропустили. У них же там наверняка свои, постоянные есть.
Мертвец вздохнул. Весёлой ясно услышал, как в звуке этого вздоха что-то хлюпает, что воздух проходит через какие-то места, для этого не предназначенные. Мертвец вздохнул через дырки в груди. Это произвело на Весёлаго чудовищное впечатление, как от первого ужастика, «Зловещих мертвецов», после которого шарахался от кошек в кустах посреди родного двора, и впечатление почти затмило бешенство: разговор-то у них шёл о его родной машине, о бежевой «семёрочке». Как о совей базарили, твари.
— Дай время, Вадим, дай время. Всех вычислю, всем начислю заслуженное. Главное, туриков отмороженных с Земли отвадить.
— Да, считай, отвадили, — сказал Фенимор. — Сколько же можно. Этих уж совсем на убой прислали, скоты.
На этом месте в душе Весёлаго что-то попыталось подняться. Какой-то особо смелый, недобитый нерв вскочил и храбро крикнул: «А вот тут ты просчитался, фраер гнойный! Ещё заплачете, ещё в ногах ползать будете!..»
Но наружу этот смелый последний нерв не пошёл. Остался внутри, запертым в душе. Нелюди разговаривали слишком свободно, чтобы Весёлой мог надеяться выжить сегодня. Всего три часа прошло, как он ел эту пиццу! В последний раз. И в сортир в «Волжаночке» ходил в последний раз. И эту траву вижу в последний раз. И эту ржавую крышку в траве. Интересно, она от лимонада или от пива?
Они меня сейчас убьют. Какая уж тут машина. Хоть ты за ней и в самый Узбекистан ездил, сколько нервов и денег в пути оставил. А кожаные чехлы?! А штурвал гоночный?!
— Николаич, а знаете, всё верно, — сказал Фенимор. — Это у меня земное корячится. Земная жаба. Херим тачки.
— Взрослеешь, Вадим. Предложения?
— Вернётесь в «Трубы», берите за химо Магаданчика, пусть со своими орлами комнатными загонит все машины в Зону.
— Во-от. А куда, как посоветуешь, Вадик? Я-то давно не…
— Пусть в сторону Тунина по каёмке нейтралки поднимаются, к земной части Ближнего ерика.
— Ага.
— И по ерику, по верху, по правому бережку, нейтралку проходят до Зоны, там граница отмечена, и там сейчас сто процентов никого нет, ни бедованов, ни скурмачей: болото в ерике загнило Земле навстречу из Зоны. Непроходимо там. Пусть магаданчики возьмут противогазы. И объясните им, только доходчиво, что в Зону не надо на машинах въезжать. С обрыва оврага в болото пусть поспихивают.
Падлы, фашисты.
— Ага. Я им объясню. Что-то ещё?
— И в болото, Николаич, чтобы не на тропе. Зашкварят трек, пробивать заставлю.
— Так точно, никак нет, рад стараться.
— И машины шмонать запретите. Если уж с концами, так всё с концами…
— Разрешите бегом?
— Чего вы насупились-то, Николаич? Я ж дело говорю.
— Ты по ходкам меня учи, Вадик, — сказал мертвец, — слова против не скажу, сам тебя спрошу, не посчитаюсь. А вот про концы ты мне, гусила бледный, давай не рассказывай. Постригись сначала.
