Энтогенез 3. Компиляция (СИ) - Дубровин Максим Олегович
Сколько погибло их? Знает только Всевышний. И храбрый Реджинальд Бройс, и добрый Фалькер де Орьенс — из трупов армии бедноты свалили холм. Нет, не холм, а высокую гору. Смрад от гниющих тел чувствовался за километры. Нищие пилигримы и при жизни не очень-то приятно пахли, теперь же вблизи их тел можно было потерять рассудок. Говорят, во всей Анатолии самые жирные шакалы и грифы с тех пор встречаются именно там, в «долине Дракона» между Циботусом и Никеей.
Еще печальнее оказалась судьба германцев. Их не спасли ни амулеты, ни дикий разбойничий нрав. На пути трехтысячного отряда германцев оказалась крепость Ксеригордон — легкая с виду добыча. Легкая, как червячок на крючке для подплывшей голодной рыбы. И германцы проглотили наживку. Они без труда перебили турецкий гарнизон и накрепко заперлись изнутри. Но вот беда, все колодцы остались снаружи — там, куда стянулись турецкие войска. Под нещадным азиатским солнцем крестоносцы неделю пили кровь из вен своих лошадей и жижу из канализационных сливов. В обмен на воду и жизнь германцам предложили сдаться. Те подумали — и согласились.
Все германское войско отреклось от Христа, сдалось и приняло мусульманство, а затем с позором окончило свой путь на турецких невольничьих рынках.
Тем временем пора бедноты прошла, и на азиатский берег Босфора высадились блистательные отряды баронов и принцев: Раймонд Тулузский, Готфрид и Балдуин Бульонские, Роберт Фландрский и Роберт Нормандский, князь Боэмунд и множество других благородных мужей, закаленных в походах. В богатых доспехах, в окружении оруженосцев и слуг, на боевых жеребцах норманнских кровей — ширококостных и невысоких — на анатолийскую землю ступили рыцарские войска. Роскошный поход дворянства. Первый крестовый поход свернул в новое русло. Один за другим пали турецкие города — Антиохия, Никея. Вместе с ними, как напившиеся кровью клещи, отпадали насытившиеся войной и разбогатевшие дворяне.
Но вот беда, из всей армады немногая часть еще помнила о цели похода. Где-то там, далеко, под палящим солнцем пустыни лежал святой город. Гроб Господень, Иерусалим оставались в руках мавров-арабов. Оставшихся верными своей цели ждал долгий мучительный путь, словно по раскаленным камням ада. Рыцари, слуги и кони сотнями умирали от жажды. Доспехи и телеги, груженные оружием и награбленным добром, попросту бросались вдоль дороги. Ноги стирались до мяса, руки не слушались и отказывались держать щиты и мечи, плечи гнулись под тяжестью доспехов. Благородные рыцари, которым позорно быть без коней, ловили ослов и мулов, чтобы наречь их боевыми конями. Говорят, даже коз, собак и свиней заставляли тащить грузы. Глоток воды стоил тогда дороже золотого кувшина.
И вот, на рассвете 7 июня 1099 г. крестоносцы подступили к Иерусалиму. Неприступные стены Святого города, окруженные рвами, они увидели с вершины холма, который с тех пор прозвали Горой радости — Монжуа. Те, кто дошел, плакали и целовали камни.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
Сон брата Сезара
Сквозь полотняный занавес походного шатра сочилась голубоватая дымка, что бывает на Святой Земле перед рассветом — время, когда все вокруг прозрачно, лениво и сонно. Небо — бездонная лазурь с подпалиной на востоке, бессовестно чистое небо — ни облачка за июнь, все еще было усеяно тяжелыми звездами, а вершины холмов и пики минаретов за городской стеной уже золотились солнцем.
Брат Сезар сладко ворочался на своем тощем тюфяке, набитом затхлой соломой. Подушкой ему служил шерстяной свернутый плед — единственное, что он прихватил из Маарры.
Блаженная улыбка гуляла по приоткрытым губам, а щеки пылали румянцем. По тому, как под закрытыми веками подрагивали и бегали глазные яблоки, нетрудно было догадаться, что Сезар видит сон, и сон ему очень приятен. Брату Сезару снилась кузина Иветт, в том возрасте, когда Сезар — до пострига его звали Жан-Жаком, вслед за бродячим монахом убежал из родного дома. Снилось, что кузина Иветт раскачивалась на качелях — так высоко, что ветер трепал её нижнюю юбку, хохотала, болтала пятками и звала к себе, а Сезар краснел и стеснялся.
— Кузен Жан-Жак… — Иветт спрыгнула с качелей и подошла вплотную, так что её дыханье щекотало ухо: — Кузен Жак-Жак, взрослых нет дома…
— …хозяина нет дома! — золотые кудри Иветт вдруг потемнели и свились в косы вокруг головы, перевитые жемчужной нитью. — О, нет! Господин, пощадите!
Брат Сезар в своем беспокойном сне отшатнулся, и вот уже вместо кузины Иветт перед ним стояла турчанка из того дома в Маарре — такая же юная, лет пятнадцати, и прикрывалась руками. Жгуче яркое зрелище! Проклятье Маарры, ненасытный суккуб, отныне по ночам проверявший на прочность целомудрие брата Сезара, особенно если монашек перед сном сытно покушал. И если бы через полвека на смертном одре вы спросили брата Сезара, что он помнит о Святой Земле — первым бы в седой голове всплыл этот волнительный образ.
Полгода назад, в ноябре, монахи-бенедиктинцы Желонского монастыря штурмовали дом богатого сельджука в Маарре. Самым сложным было выломать окованную железом дверь, а зачистить дом от жен и детей оказалось проще простого. Мужчины — все, кто мог держать лук или меч, сражались на городских стенах. Никем не сдерживаемый брат Сезар забежал на второй этаж, потом дальше — вдоль резной балюстрады. Справа была хлипкая ажурная дверь с кисейной цветной занавеской — монах с размаху врезался в нее плечом — дверь скрипнула и распахнулась.
— Сизе не лязым? (Что вам нужно?)
Через комнату, залитую золотистым от цветных витражей светом, метнулась светлая тень. Вместо свирепого мавра или хитрого головореза-сельджука пред опьяневшим от крови крестоносцем дрожала молоденькая девушка — наложница или жена неизвестного господина. Теперь испугаться пришлось Сезару. Так близко полуобнаженное женское тело монах видел в первый и единственный раз. Там, где упругую плоть не скрывал легкий шелк, белела алебастровая кожа. Темный глубокий пупок с гранатовой каплей-сережкой. Резкий изгиб бедра, голые коленки в прорезях шаровар. Маленькие дерзкие груди, рвущиеся вперед из-под прозрачной рубахи, тонкие щиколотки, запястья в браслетах, босые изящные ноги…
— Эй, Сезар, что застыл?
Брат Дьедоне оттолкнул Сезара и полоснул мечом чуть выше маленьких грудей. Турчанка вскрикнула и осела. Из широкого разреза забилась кровь, пульсируя и делая непрозрачной рубаху.
— Режь подстилку сельджуков! — Дьедоне сапогом толкнул одалиску в грудь, чтобы опрокинуть навзничь, вертикально воткнул меч и навалился всем телом.
— Не помнишь?! Долгий взгляд на женское тело ведет твою душу в ад!
Под мечом что-то хрустнуло и захрипело. Не дожидаясь, пока бьющаяся в судорогах турчанка затихнет, брат Дьедоне вырвал диамантовые серьги из ушей и стянул с тонких пальцев перстни. По количеству украшений на девушке было видно, кто в доме сельджука был «любимой женой».
— Что стоишь? Прибей четки на дверь, сюда уже сунулись иоанниты.
Брат Дьедоне рывком выдернул из агонизирующего тела меч и бросился дальше. Откуда-то из-за стены раздался женский визг, плач ребенка, потом нечеловеческий крик и через минуту все замолкло.
Во сне рана турчанки совсем зажила. Она вилась тонкой коралловой нитью, а уродливого кровавого разреза в груди словно и не бывало.
— Брат Сезар, брат Сезар, — шептала турчанка голосом кузины Иветт и подходила все ближе. — Брат Сезар, торопись, хозяина нет дома!
Пахло померанцем и молоком, горячее дыхание обжигало, и брат Сезар все сильней искушался.
— Ну, так, что? Слаб человек, — успокаивал Сезар сам себя, поддаваясь запретной страсти. — Упал один раз — и поднялся.
Турчанка из сна плавно изгибала стан, и монеты на поясе её шаровар быстро и мелко звенели:
— Иди ко мне, брат Сезар! Крестовый поход искупит все прегрешения!
Все ухнуло в горячую темноту, качнулось, поплыло, и брат Сезар провалился в объятья турчанки.
