"Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Сапожников Борис Владимирович
Не с первой попытки, конечно, но мне все же удалось наконец разговорить знакомых "торпедовцев" и узнать, кто же такие эти братья Старостины, о которых вскользь упомянул мой приятель Толик когда-то, и какая участь их постигла. Был бы я в 2025 году - просто загуглил бы в Интернете, и все. Но гуглить мне теперь было негде, слова такого никто не знал, а мой смартфон, если бы и попал со мной в пятидесятые, был бы немногим полезнее кирпича. Я все еще не привык окончательно к тому, что чтобы добыть какую-либо ценную информацию, нужно здорово постараться. Нет, все-таки современная жизнь хороша тем, что практически любые данные, за исключением строго секретных, можно узнать, просто тыкнув пальцев в экран смартфона с мобильным интернетом.
О братьях Старостиных и бедах, их постигших, мне рассказал Юрик Фалин, Настин брат. В тот вечер он взял с собой на прогулку в парк Горького какую-то знакомую девочку, и мы вчетвером прошагали, наверное, не менее пятнадцати километров. Девочка была немного странноватой - одевалась не как Толикова Юля, и даже не как моя Настя, которая была москвичкой и любила "примодниться", а чересчур уж вычурно. На фоне прочих неброско одетых советских девушек она казалась прямо-таки кинозвездой, сошедших с экранов американского кино: платье в крупный горох, лаковый красный пояс, макияж и щедро сбрызнутые лаком волосы. Да и говорила она как-то по-особенному, постоянно вставляя словечки на американский манер. Впрочем, несмотря на все это, держалась Марина - так звали девушку - просто и естественно, несмотря на то, что была коренной москвичкой, и с ней было легко.
Темнеть уже стало рано - зима все-таки. Прогуляв более трех часов, мы порядком замерзли, и даже, выпив горячего чаю с пирожками, все равно не сильно отогрелись. А посему прогулку было решено заканчивать. Доведя Марину до дома на улице Кирова, где она жила в большой коммунальной квартире с родителями, мы отправились вдвоем с Юркой провожать Настю, а после двинулись к метро. Тогда-то я и задал ему давно волнующий меня вопрос.
Юрка не удивился моему любопытству, но, как и в первый вечер знакомства, попросил меня никому не рассказывать то, что я услышал. Говорил он приглушенным голосом, время от времени оглядываясь вокруг, а кое-что, не желая произносить вслух, написал химическим карандашом на бумаге, предварительно послюнявив его, и протянул записку мне.
Выяснить мне удалось следующее: братьям Николаю, Андрею и Петру Старостиным было уже за сорок. При их участии был основан московский футбольный клуб "Спартак". Их арестовали во время войны - в марте 1942 года. Рассказывая об этом, Толик написал на бумажке четыре буквы: "НКВД" и показал ее мне. От него же я узнал, что через несколько месяцев в тюрьме на Лубянке оказался и четвертый из братьев Старостиных - Александр.
- А что им вменяли? - недоумевающе спросил я.
- Покушение на... - почти шепотом сказал Юрий и многозначительно поднял глаза наверх.
- Покушение? - повторил я, но "торпедовец", как когда-то Толик, пихнул меня в бок и оттащил в безлюдное место, туда, где точно никого не было. Там он поведал мне следующее.
Братьев Старостиных обвиняли в подготовке покушения на Сталина. Якобы они еще несколько лет назад, в 1937 году планировали это сделать во время демонстрации. Инкриминировали им также покушение на измену Родине, создание антиреволюционной группы и пропаганду буржуазного спорта. Видимо, для вящей убедительности им приплели еще и хищение вагона с мануфактурой, который отправили в "Спартак".
- Николай еще в конце тридцатых ареста ждал со дня на день. Я тогда еще только родился, совсем мелкий был, а те, кто постарше, видели, что Лаврентий Палыч жутко разозлился, когда тбилисский "Динамо" "Спартаку" продул. Рвал и метал... Вот и прибрали братьев Старостиных к рукам. Говорят, в этих кабинетах кто угодно в чем угодно признается, даже во взятии Трои... Только несколько лет назад дело прекратили. Я-то сразу для себя решил, что если скажут переходить - перейду туда, куда предложат. И со Стрельцом та же история вышла. Эдику давно уже говорили: "Переходи в "Динамо", не играй в эти игры, играй в футбол, - зло сплюнул Юрка. - За "Динамо" эти... ну, ты понял... стоят. Они отказа не понимают. Ему еще Никита Палыч говорил: "Переходи!". А Эдик рогом уперся: "Останусь в "Торпедо", и все тут. Вот тебе и "Торпедо", вот тебе и "Динамо", вот тебе и сборная, и поездки за бугор, и новые шмотки... Теперь у него небо в клеточку, друзья - в полосочку.
- А Фурцева? - спросил я. - Вы же мне сами про это говорили. Вроде дочку министерскую за него сватали, но сватовство ничем не кончилось.
Юрка пожал плечами.
- Фурцева - это так, одна из версий, не более. Мне лично она кажется неправдоподобной. Эта дочка ее, Светлана - школьница, ребенок совсем. Да и футболист из Перово - такая себе партия для младшей Фурцевой. Наш футбольный век - короток. Зачем "Ткачихе" такой зять? Вот мгимошник какой-нибудь - другое дело.
- "Ткачихе"?
- Ну в народе прозвали ее так, Екатерину Фурцеву - "Ткачиха", - усмехнулся Юрка.
Моя неосведомленность в этих делах его ничуть не смущала. Я для Юры Фалина был простым деревенским парнем, недавно приехавшим в Москву из деревни в драных штанах. Действительно, откуда парнишке, который вчера коровам хвосты крутил, знать народное прозвище министра культуры?
- Куришь?
- Ну... давай.
Я из вежливости взял предложенную мне Юркой сигарету и затянулся. Ребята в общежитии смолили - будь здоров. Курили бы они какие-нибудь хорошие сигары - и я бы к ним присоединился. А дешевая "Прима" по четырнадцать копеек за пачку у меня доверия не вызывала. Но Юрка предложил мне...
- "Мальборо", - сказал он с гордостью. - На выезде купил, за кордоном. Настоящие. Бери, бери!
Я затянулся и пожалел. Легкие будто сжало невидимыми тисками. Я согнулся в три погибели, закашлялся и оперся рукой о скамейку, на которую мы присели, чтобы поговорить.
- Ясно... - Юрка отобрал у меня сигарету и потушил. - Будем считать, что не куришь. И молодец. Не начинай. Дрянное это дело, для спортсмена - особенно. Я сам бросить пытаюсь, да никак не выходит. Если не курю, то карандаш порой жевать начинаю, на днях чуть не сгрыз, язык весь черный от грифеля был. В общем, вот такой вот "экспириенс" наш Стрелец получил, как моя Маринка говорит... Ладно, - он помог мне, откашлявшемуся, подняться со скамейки. - Поехали по домам. У тебя, чай, общага скоро закрывается.
***
- Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера... - раздавался приятный мелодичный баритон из нашей комнаты.
- Чего это ты распелся? - в изумлении уставился я на товарища. Толик пребывал в прекрасном расположении духа. Он разогрел утюг, поплевал на него, чтобы убедиться, что тот нагрелся, и начал гладить на столе через мокрую марлю свои единственные парадные брюки. На очереди лежала смятая рубашка.
- Так, повод есть, - туманно сказал Толик, тщательно отглаживая стрелки на брюках. Закончив со штанами, он тщательно отгладил рубашку, надел ее и повернулся ко мне. - Как я тебе? Красавец?
- Отлично! Красавец! - согласился я. - Штаны только нужно надеть и будешь парень хоть куда. Так чего распелся-то?
- Сказал же, повод один есть, - Толик снова продолжал наводить тень на плетень. - Вернусь - расскажу.
Я присел на свою кровать, скрестил ноги по-турецки и молча наблюдал за товарищем. Вдруг меня осенило очень нехорошее предчувствие - точно такое же, как и тогда, летом, когда мы с приятелем встретила на улице толпу незнакомых туристов с рюкзаками на плечах.
- Слушай, - медленно сказал я. - Не ходи.
- Что? - уставился на меня Толик. Он придирчиво осмотрел отглаженные брюки. - Стрелки так себе, надо еще раз отгладить!
- Не ходи, говорю.
Я сам не особо понимал, что говорю. Меня внезапно бросило в жар, в висках пульсировало что-то горячее, будто кто-то ввинтил туда раскаленную палку.
