"Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Сапожников Борис Владимирович
— Думаю, — приняв письмо, произнёс Таубе, — генерал де ла Гарди будет настаивать на том, чтобы его величество присутствовал на следующей встрече.
За один раз решить такой вопрос как ему казалось было невозможно. Вот только я затягивать переговоры и дальше не хотел, поэтому князь Литвинов-Мосальский имел на этот счёт весьма строгие указания от Совета всея земли. Как бы ни сильны были мои противники в ополчении, однако слава победителя в Тверском сражении и пленителя самого свейского короля сыграла решающую роль. Пока её ореол окружал меня, я мог практически диктовать условия Совету. Конечно, долго это не продлится, но коротким периодом, когда у меня были развязаны руки, я пользовался по полной.
— Передайте генералу Делагарди, — заявил князь Мосальский, конечно же, присутствовавший на переговорах, — что ваш король будет встречать войско, когда то покинет стены Кремля. Если же генералу недостаточно королевской печати и подписи, то он может приватным порядком покинуть Кремль и отправиться в гости к князю Скопину. В городском имении князя сейчас гостит и ваш король. Безопасность и возвращение в Кремль без каких-либо препятствий князь ему гарантирует.
— Я передам ваши слова генералу, — кивнул Таубе, и на этом переговоры закончились.
Делагарди и самом деле решил покинуть Кремль. Наверное, бумаге он поверил не до конца, поэтому на следующий день прямо из большого шатра у Фроловских ворот, где не первый месяц уже велись переговоры, генерал отправился прямиком в Белый город. В моё городское имение.
— Не думал, что буду встречать тебя как гостя, — усмехнулся я, глядя как путешествовавший по Москве в сопровождении отряда конных копейщиков Делагарди спешивается и передаёт поводья слугам.
— А ты, Михаэль, как я вижу, — усмехнулся в ответ Делагарди, — целую делегацию для встречи со мной собрал.
— Иначе не мог поступить, Якоб, — пожал плечами я.
Кроме меня в имении присутствовали ещё и князь Дмитрий Пожарский, и отец Авраамий, и князь Хованский Большой, и, конечно же, все мои противники в ополчении — Куракин, Роща Долгоруков и Василий Шереметев. Именно они, противники мои, мне были нужны больше всего, чтобы ни у кого не возникло даже тени подозрения, что я сговариваюсь со шведским королём и генералом Делагарди. И так мне дружбу с ним поминают к месту и куда чаще ни к месту, лишь бы уколоть.
Конечно же, я усадил всех обедать в просторной горнице на втором этаже большого дома. Во главе длинного стола рядом со мной сидел шведский король, которому успели даже пошить достойную одежду взамен сильно поистрепавшегося костюма, в котором он был пленён и в нём же проехал весь путь от Твери до Москвы. Рядом сидел Делагарди, выглядевший бледным после столь долгого сидения в осаде, а костюм его, похожий на платье короля, смотрелся особенно убого, несмотря на то, что был аккуратно зашит и залатан всюду, где ткань совершенно протёрлась. За ним сидели Роща Долгоруков, князь Андрей Куракин и Трубецкой, как можно ближе к королю и генералу Делагарди, чтобы слышать каждое слово, которым мы обменяемся за столом. Хованского с Пожарским и Литвиновым-Мосальским усадили напротив них.
— Рад приветствовать ваше величество, — произнёс Делагарди, — пускай и при столь печальных обстоятельствах. Мы в Московском замке, — так он называл Кремль, — совершенно отрезаны от всего мира и не получаем никаких новостей. Даже слухи не проникают за его стены. Однако я пока не увидел вас, ваше величество, я просто не мог поверить написанному. Наша армия разбита, а вы пленены. Это, как мне тогда казалось, просто невозможно.
— Увы, Якоб, — покачал головой Густав Адольф, — невозможное стало возможным в этой невозможной стране. Быть может, оно и к лучшему, что брат мой не станет тут царём. Бедняга Карл Филипп, наверное, ума бы лишился раньше чем начал править этой страной и этими людьми. Мы здесь чужаки, Якоб, поэтому долг наш как можно скорее покинуть и этот город, и всю эту страну.
— Тогда, ваше величество, — кивнул ему Делагарди, — завтра же я выведу своих людей из Кремля. И ещё до Дня Реформации[3] мы будем в Гросснойштадте, а оттуда вы можете отправиться в Выборг и свободно вернуться в Стокгольм.
— К сожалению, — вступил в разговор я, — пока его величество останется в Москве. Тебе же, Якоб, и твоим людям вольно будет покинуть город и отправиться в Великий Новгород, а оттуда куда угодно.
О татарах всё ещё рыскавших по окрестностям Твери и Торжка в поисках разбежавшихся после битвы шведских солдат, я умолчал. Да и не будут они такой уж угрозой для сильного и организованного корпуса Делагарди. Пускай те и ослабли от голода, однако представляли собой весьма серьёзную силу, да и многие мурзы увели свои чамбулы, набрав много ясыря, который теперь надо гнать в Азов, чтобы сбыть туркам. Зачем же рисковать и связываться с сильным, единым войском, какое поведёт из Москвы Делагарди.
— И до какой поры я вынужден буду гостить у вас? — напрямик спросил король, хотя с самого первого нашего разговора ещё по дороге из Твери ответ был ему известен.
— До тех пор пока ваше величество на Земском соборе не отречётся от притязаний на московский престол за своего меньшого брата Карла, — ответил я. — А также не разорвёт от его имени присягу, принесённую большими людьми и боярами Великого Новгорода и дворянами и детьми боярскими всей новгородской земли.
Дьяки, стоявшие рядом с теми из гостей, кто немецкого не понимал, быстро переводили слова, сказанные Делагарди, шведским королём и мной. Я ведь вынужденно говорил по-немецки. Пускай Делагарди худо-бедно понимал бы меня, говори я на русском, то уж Густав Адольф точно нет.
Делагарди задумался над моими словами. Ел он на обеде немного, отлично понимая, что такое объесться после головки. Помереть от заворота кишок ему совсем не хотелось. Однако вид у генерала, когда он глядел на князей с воеводами, поглощавших блюда с истинно русским аппетитом, запивая всё мальвазией, стоялым мёдом и квасом, был самый что ни на есть страдальческий. Из солидарности с ним, не иначе, Густав Адольф тоже был весьма умерен в еде. Едва дождавшись конца обеда, Делагарди откланялся и поспешил обратно в Кремль, пообещав уже на следующий день, покинуть его.
И своё слово генерал сдержал. В полдень следующего дня Фроловские ворота Кремля отворились, но первыми из них вышли вовсе не шведы. Сперва пешими шагали те, кого Делагарди держал там фактически в заложниках. Впереди всех, конечно же, выступали в долгополых кафтанах, расшитых золотом, и высоченных горлатых шапках, думные бояре. Совсем немолодого и измученного недоеданием князя Мстиславского вели под руки двое крепких челядинцев. Остальные шли сами в сопровождении челяди и немногочисленных, но хорошо вооружённых дворян. На лицах у всех читались следы недоедания, а у большей части настоящего голода. Конечно, не такие страшные, какие видел я в освобождённом Смоленске, однако и тут видно было, что даже бояре, явно не привыкшие к такому, вынуждены были крайне скудно питаться.
Отдельно обратил я внимание на Романовых. Они шли, конечно, все вместе. Филарет в митрополичьем облачении, рядом брат его Иван Никитич, и тут же инокиня Марфа, в прошлом супруга Филарета, который тогда звался ещё Фёдором, и их сын совсем ещё юный Михаил. Тот самый, кого в моей истории выберут на Земском соборе царём. Честно говоря, особого впечатления он на меня не произвёл. Ему вроде лет шестнадцать должно быть, но выглядел он моложе, и совсем уж робким каким-то, словно готов за материну юбку спрятаться. Хотя может таким Михаил казался из-за недоедания, а насчёт прятаться мне и показаться могло.
Выйдя из Кремля бояре и их сопровождающие отправились в город по своим имениям или ещё куда. Наверное, многие предпочтут вовсе покинуть наводнённую войсками Москву, и винить их за это нельзя. Куда опасней те, кто тут же решат заявить о себе на Совете всея земли, ведь имеют на это право, как бы удивительно это ни было. Для князя Скопина, точнее того, что осталось от его личности во мне, это было вполне нормально, несмотря на едва ли не ненависть к этим предателям, решавшим кому бы шапку Мономаха продать подороже или же как бы её на свою голову пристроить. Местничество — никуда от него не денешься, какие приговоры всей землёй ни принимай.
