Энтогенез 3. Компиляция (СИ) - Дубровин Максим Олегович
— Эй, гажё, что застыл столбом?
Томас отшатнулся. Из темноты высунулась страшная харя: смуглая, с копной черных курчавых волос и блестящими выпуклыми глазами. Ни дать ни взять сарацин. Говорил, однако, сарацин по-французски, не считая странного слова «гажё», а белоснежные зубы его скалились в улыбке.
— Подходи к костру, молодой гажё, музыку послушай, с нами спой. Ромны тебе на судьбу погадают.
Томасу вовсе не хотелось, чтобы какие-то ромны гадали ему на судьбу, но голос черного человека, хотя и вполне добродушный, звучал настойчиво. Юноша уже понял, что угодил в цыганский табор. В окрестности Эрсилдуна эти люди, пришедшие, говорят, то ли из Африки, то ли из Индии, не забредали, но французские служанки матери рассказывали о них. И рассказывали, как правило, недоброе. Мол, цыгане воруют детей и скот, занимаются ворожбой, умеют насылать мор и засуху и даже превращаться в животных. Томас внимательно вгляделся в цыгана. Юноша пожалел, что не обладает острым ночным зрением своего господина и не может рассмотреть, заострены ли у этого человека уши и есть ли на пальцах черные когти. А вот волчья шкура точно была, наброшенная поверх рубахи и кожушка из овечьей шерсти.
Решив, что лучше не спорить, Томас кивнул и направился к ближайшему, самому большому костру. Вокруг огня сидели мужчины и женщины, такие же черноглазые и смуглые, как тот, что сторожил коней. На женщинах были пестрые широкие юбки, красные головные платки, шали, обвязанные крест-накрест поперек груди и плащи с капюшонами. На мужчинах яркие рубахи, алые и синие, куртки и овечьих шкур и свободные темные штаны. Вся одежда, впрочем, казалась изрядно заношенной и потрепанной. В центре круга отплясывали двое молодых цыган в алых рубахах, а еще двое постарше наигрывали быструю мелодию на каких-то инструментах, напоминавших виолы [10]. Впрочем, виолы все же больше смахивали на валлийские кротты [11] и были куда тяжелей и солидней. А эти, маленькие, с длинным грифом и пятью струнами, цыгане упирали в плечо и знай наяривали смычками.
Появление Томаса, кажется, никого не удивило. Люди потеснились. Кто-то поддал ногой костер, и вверх выстрелил столб искр, осветив равнодушные лица. Девушка во втором ряду залилась смехом, но ее быстро одернули. Томас представил, как он выглядит — грязный, с испуганно бегающими глазами, да вдобавок еще ничего с утра не поевший и поминутно сглатывающий слюну — и неловко покраснел.
Музыка смолкла. Танцоры выступили из круга. Над лагерем повисла тишина, только плескала неподалеку река, и фыркали пасущиеся кони. Томас ощутил, что на него смотрят, и поднял глаза. Смотрела женщина, сидевшая по другую сторону от костра. Томас не отвел взгляд, и столь же внимательно разглядывал незнакомку, благо в свете костра все было прекрасно видно. Средних лет, с непокрытой головой, в волосах ее смоляные пряди мешались с серебряными, — и с золотыми искорками в карих глазах. В смуглом лице ощущалась порода: тонкий, с горбинкой, нос, тяжелые веки, резко очерченные скулы. Женщина перехватила взгляд Томаса и улыбнулась.
— Вижу, ты и сам музыкант, молодой гажё.
Она кивнула на сверток с арфой. Томас нахмурился.
— Ты хочешь, чтобы я сыграл?
Женщина рассмеялась, встала и пошла к юноше. Зазвенели браслеты у нее на руках и странное ожерелье из монет на шее.
— Молодой гажё хочет сыграть нам, а потом посмотреть, как мы все будем выть под его музыку.
Томас недоуменно уставился на нее.
— Нет, Томас. Я не хочу, чтобы ты играл нам этой ночью.
— Откуда ты знаешь, кто я такой?
— Я знаю многое.
Женщина перестала улыбаться и прищурилась. Она резко нагнулась вперед, и Томас едва удержался от того, чтобы не отшатнуться.
— Я знаю, кто ты такой и зачем послан. Знаю, чем завершится твое нынешнее путешествие, и как начнется другое… но чем оно кончится, я сказать не могу.
— Так ты не всеведуща, гадалка? — усмехнулся юноша.
Цыгане за его спиной загомонили — похоже, неуважение к их предводительнице пришлось им не по душе.
— Никто не всеведущ, Тома, — мягко ответила женщина. — Даже та, что избрала тебя своим орудием — даже она не знает всего. И ей не дано предугадать собственную судьбу…
— О ком ты говоришь?
Сердце Томаса сжалось.
— От нее зависит многое… но решение принимать тебе.
— Слова, — тихо произнес молодой бард. — Это все слова. Мой отец тоже был горазд сплетать слова так, что все принимали его пьяную болтовню за пророчества и высшую мудрость — а сам не видел дальше собственного носа. Скажи мне что-то, что не будет скрыто за туманом и двоякими толкованиями — или не говори ничего.
Гомон за спиной Томаса стал громче, и юноша подумал, что пора уносить ноги. Кажется, он оскорбил важную особу. Томас украдкой оглянулся, прикидывая, как бы половчее проложить путь в толпе. Похоже, у их костра собралось все кочевое племя. Смуглые лица, белые зубы, сверкающие глаза…
— Я скажу тебе одно слово, и лучше тебе запомнить его хорошенько, — раздался голос пророчицы. — Это слово — «Бафомет».
Томас снова перевел взгляд на гадалку и пожал плечами.
— Я не понимаю его смысла. Оно ни о чем не говорит мне.
— Со временем поймешь, а пока просто запомни. А теперь…
Женщина вытянула руку ладонью вверх. Томас удивленно поднял брови.
— Плати за предсказание, гажё, — улыбнулась женщина. — А то не сбудется.
Меньше всего Томасу хотелось развязывать кошелек — однако, пришлось.
Когда он положил на ладонь женщины серебряную монетку в один денье, напряжение рассеялось. От соседних костров снова зазвучала музыка. Запел мужчина. Хоть Томас и не понимал слов, но звучный гортанный голос будил в душе волнение. Он уже и сам был не прочь сыграть и спеть, однако помнил, что песни его здесь нежеланны. На третьем костре в котелке кипела похлебка, и тут гость наконец-то смог отплатить хозяевам. У цыган не было соли, а у Томаса имелась горстка, бережно завернутая в тряпицу. Соль засыпали в котел, и вскоре всех оделили ароматным варевом — бараньей похлебкой с незнакомыми молодому шотландцу приправами. К еде подавали странный травяной отвар. Томасу его поднесли в отдельной чаше.
Пока ели, юноша пытался выведать у цыган, что происходит в столице: в Париже ли король и приор, что говорят о войне между Англией и Шотландией, и правдивы ли слухи о том, что Филипп все-таки собирается выдать дочь за сынка Длинноногого. Однако цыгане только пожимали плечами. Такие дела их не интересовали. Они пришли с юга и направлялись на север — вот и все, что удалось узнать Томасу.
Когда костры прогорели, песни отзвучали, и все было съедено и выпито, люди начали расходиться по фургонам. Кое-кто уходил прямо в поле или на берег реки — в основном молодые пары. Томас поднялся и неуверенно осмотрелся. Похоже, придется расположиться прямо у костра, завернувшись в плащ: ночь была довольно прохладной. На плечо ему легла горячая ладошка. Томас оглянулся и услышал смех. Это была та самая девушка, что расхохоталась при его появлении. Когда Томас обернулся, девушка попыталась сделать серьезное лицо.
— Красивый гажё, — выдохнула цыганка, — пойдем со мной. Моего мужа год назад унесла гнилая лихорадка, и некому согреть меня этой ночью.
Девчонка скорбно потупилась, но не выдержала и снова прыснула. На смуглых щеках играли ямочки, а в темных глазах плясали бесовские искорки.
«Почему бы и нет?» — подумал Томас и пошел за девушкой к повозке.
Когда Томас открыл глаза, над землей вовсю сияло солнце, зажигая капельки росы на траве. Сначала юноша не мог понять, что не так, но потом вспомнил — заснул-то он под телегой, в объятьях молодой цыганки. Томас сел. Ни телеги, ни молодой цыганки — вообще никого кругом не было. Только следы ног, копыт и тележных колес и три слабо дымящихся кострища. Похоже, цыгане ушли еще ночью, но отчего же он не проснулся от шума? Голова гудела, словно с перепоя… или его и вправду опоили? Томас судорожно ощупал себя. Сумочка была на месте и — о счастье — королевское письмо в футляре никуда не делось. Рядом лежала арфа, но вот кошелька и след простыл. Некоторое время юный шотландец сидел неподвижно, а затем стукнул себя кулаком по лбу и длинно и грязно выругался.
