Крымский излом (СИ) - Старый Денис
— Вдали пыль клубится, Ваше Величество! Словно большая конница идет. Нам стоит уходить, — напряженно доложил Корней Чеботарь, опуская подзорную трубу.
Матюшкин, не дожидаясь моего приказа, тут же начал отдавать резкие распоряжения. Раздались отрывистые команды офицеров, зазвенела сбруя, и тяжелые драгуны начали спешно перестраиваться, беря меня в плотную защитную «коробочку».
А я замер в седле и прислушался к своим внутренним ощущениям. И с легкой досадой понял, что никакого волнения нет. То самое звериное чувство опасности, которое, наверное, могло бы окончательно вырвать меня из липкой меланхолии последних дней, молчало. Внутри было пусто и холодно.
Прошло еще минут десять, но я не отдавал приказа отступать. И дело было не только в интуиции. Бежать сейчас было элементарно неполитично. Представьте картину: русский император в панике срывается с места, имея в охранении два отборных полка драгун и четыре полусотни казаков! А что, если врагов там окажется не больше сотни? Получится, что сам государь бежит от одного вида степной пыли?
Это уже политика чистой воды. Подобная новость распространится по степи со скоростью лесного пожара. А это — неминуемое укрепление духа наших врагов, насмешки европейских послов и крайне неудобные вопросы к мужеству самого императора в войсках. Цари от пыли не бегают.
И как мне потом диктовать свою волю калмыкам, башкирам? А потом и черкесам, ногаям? У них принимают во внимание только силу.
И тут, когда драгуны сомкнули ряды настолько плотно, что, появись здесь хоть половина войска крымского хана, они бы об эту стальную стену обломали зубы, донесся крик дозорных:
— Отбой тревоги! Свои!
Я криво усмехнулся. Значит, чуйка все-таки работает, как швейцарские часы. А я уж было начал грешить на то, что в дворцовом комфорте перестал воспринимать опасность.
— Государь, это полковник Изюмского полка возвращается. От его коней пыль столбом стоит, — облегченно выдохнув, сообщил Корней.
А еще через полчаса я уже видел перед собой полковника Федора Владимировича Шидловского. Того самого своенравного казака, которому, казалось, даже император был не указ — он слишком привык к степной вольнице и к тому, что на этих землях он практически полноправный хозяин.
Полковник осадил коня прямо передо мной. Он выглядел не просто уставшим, он был страшно потрепан. Камзол изодран, лицо черно от пороховой гари и пыли. Очевидно, что по пути сюда его отряд рубился насмерть. Я скользнул взглядом по его казакам: многие с трудом держались в седлах, кто-то баюкал перевязанную окровавленной тряпкой руку, у других из-под повязок на бедрах сочилась свежая кровь.
— Успел повоевать, полковник? — негромко спросил я.
— Так и есть, Ваше Императорское Величество. Порубили три сотни татар, что неподалеку рыскали, разведку вели, — хрипло ответил Шидловский, тяжело дыша. — Но прибыл я из-под Бахмута.
Я внутренне подобрался.
— Говори. Что там? — жестко потребовал я.
— Война там, государь. Настоящая. Более сорока тысяч татар пришло. И с ними четыре тысячи турецких янычар с пушками. Генерал Вейсбах отбил штурмы, заперся в ретраншементах и передал тебе вот это…
Полковник дрогнувшей рукой вытащил из-за пазухи сложенный, испачканный кровью и грязью лист бумаги и протянул мне.
Я взял послание, развернул его и впился глазами в торопливые, прыгающие строки.
«Я понимаю, Ваше Императорское Величество, что я и мои люди — лишь приманка…» — прочитал я, беззвучно шевеля губами. — «Но прошу не сомневаться: я выполню свой долг до конца. Буду стоять насмерть и оттягивать на себя все силы степняков и турок, покуда хватит солдат и пороха…»
Я медленно опустил письмо на луку седла.
Чувствовать себя человеком, который расчетливо предает на смерть своих самых верных подданных, оказалось физически тошно. В груди разлилась тяжелая горечь. Вот только эти человеческие эмоции императору нужно было заткнуть куда-нибудь поглубже. Спрятать под железную маску. В этой большой войне всё равно пришлось бы кем-то пожертвовать во имя великой победы. Вейсбах принял этот удар на себя, дав мне самое ценное — время и чистую дорогу.
Я аккуратно свернул письмо, спрятал его за отворот камзола и резко развернул коня к Матюшкину.
Генерал-аншеф мгновенно подобрался, выпрямив спину до хруста, являя собой идеальный образец кавалериста, готового выполнить любой приказ. В его глазах горел вопрос.
Я обвел тяжелым взглядом свою свиту, израненных казаков Шидловского и застывших в ожидании драгун.
— Хан увяз под Бахмутом. Крым остался без защиты, — мой голос прозвучал над степью холодно и безжалостно, словно удар колокола. — Мы идем на Перекоп! И да поможет нам Бог вытащить главную занозу с тела Отечества нашего.
Глава 4
Бахмут.
18 мая 1725 года…
Генерал от кавалерии Иоганн Бернард фон Вейсбах демонстративно выпрямился во весь рост на бруствере, подставляя грудь под пули и стрелы. Вейсбах искренне верил, что только так, глядя в глаза смерти без тени страха, он еще может заставить этих измотанных, готовых рухнуть от бессилия солдат держать строй и сражаться. Да и в глубине души старый генерал уже смирился с тем, что здесь, в этой выжженной степи, ему и предстоит умереть.
А за бруствером разворачивался ад. Татары закрутили свою знаменитую степную «карусель». Конная лава выстроилась в гигантский ревущий круг. Проносясь на полном скаку мимо восстановленных русских укреплений, всадники обрушивали на окопы тучи стрел, застилая ими само солнце.
В ответ гремели организованные залпы. Русская пехота, почерневшая от пороха, с потрескавшимися губами и безумными глазами, работала. Стреляли по плутонгам: первая шеренга дает залп, вторая готовится, третья заряжает. Вейсбах знал: в такой методичной огневой дуэли его вымуштрованные солдаты всегда берут верх. Скоро татары не выдержат ливня из русских пуль и отойдут.
Но в этот раз всё пошло не так. Вопреки здравому смыслу.
Вместо того чтобы отхлынуть, конная лава вдруг с диким визгом плеснула в разные стороны, расступаясь, словно занавес. И тогда Вейсбах, а вместе с ним и замершие в окопах защитники Бахмута, увидели то, от чего кровь стыла в жилах. Прямо на их истерзанные, малочисленные шеренги, обнажив кривые сабли, в зловещем молчании надвигалась сплошная, бескрайняя стена спешившихся татарских рубак. Враг шел в рукопашную. И их было слишком много.
— Примкнуть штыки! Всем штыки примкнуть! — сорванными, хриплыми голосами закричали офицеры, мечась вдоль поредевших шеренг.
Над позициями прокатился сухой, зловещий лязг металла. Измотанные, шатающиеся от усталости и жажды солдаты с почерневшими лицами молча примыкали к стволам мушкетов длинные граненые штыки. Отступать было некуда.
— Ваше превосходительство, вам следовало бы немедленно покинуть это место, — прохрипел оказавшийся рядом Роман Лаврентьевич Шидловский.
Глаза молодого казака лихорадочно горели. Его сабля уже была обнажена, а за его спиной тяжело дышала сотня таких же отчаянных, измазанных в крови и саже рубак. Эти люди жаждали либо умереть здесь и сейчас, либо покрыть себя бессмертной славой, попутно набравшись богатых трофеев. И старый генерал, глядя на их дикие лица, не знал, что именно мотивирует этих казаков больше — ведь драться они умели, а татар издавна считали своими кровными, непримиримыми врагами. Обычно думали о трофеях. А как тут? Время думать только о том, чтобы в живых остаться.
А из-за пелены пыли уже надвигалась невиданная лавина. Тысячи спешившихся татарских воинов, оглашая степь леденящим душу, многоголосым воем, с кривыми саблями наперевес бежали в сторону русских окопов. Их лица, искаженные яростью, сливались в одну сплошную, смертоносную волну.
На правом фланге непрерывно грохали тяжелые пушечные выстрелы. Там уже образовался широкий, зияющий пролом в хлипкой деревянной стене Бахмута — крепости, за которой толком никто не следил со времен восстания Кондратия Булавина, и теперь старые, гнилые бревна разлетались в щепки под ядрами.
