И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник
Перейра дошёл до конца переулка и остановился у витрины часовой мастерской. Стекло было мутное, за ним виднелись циферблаты, гирьки, бархатные подушечки с наручными часами. Он смотрел на витрину, но видел отражение улицы. Из арки дома выехала телега с ящиками, и возница, не слезая, крикнул что-то мальчишке, бежавшему вдоль тротуара.
Перейра знал, что его приметы есть у полиции. Знал, что аргентинский паспорт нельзя показывать никому. Знал, что каждый час, проведённый в Вене, увеличивает вероятность встречи с патрулём. Знал, что оставаться в гостинице больше нельзя. Портье пока ничего не говорил, но его глаза уже сегодня утром смотрели с тем выражением, какое появляется у людей, решивших, что цена на молчание возросла.
Перейра оторвался от витрины и двинулся дальше, в сторону вокзала Франца-Иосифа. Ему нужен был военный билет. И он знал, где его искать.
***
Перейра вышел из здания вокзала Франца-Иосифа не через центральные двери, а боковым ходом, которым пользовались носильщики и железнодорожные рабочие. Он перешагнул через ржавый водосточный жёлоб, обогнул гору пустых ящиков и оказался в узком проулке, тянувшемся вдоль глухой стены пакгауза. Вена умела прятать свою изнанку. В двух шагах от парадного фасада, где сверкали витрины и прогуливались дамы в шёлковых платьях, начинался совсем другой город, город ночлежек, скупок краденого, карманников и трактиров, в которых не спрашивали имён. Перейра знал эту Вену не понаслышке. Он изучал её так же методично, как изучал расположение пороховых складов и графики патрулей. На карте, которую он составил ещё до начала операции, квартал между вокзалом и берегом Дунайского канала был отмечен как зона «повышенной вязкости» – здесь оседало всё, что империя выбрасывала из своих парадных подъездов, и здесь же можно было найти то, чего империя не продавала официально.
Он миновал трактир с заколоченным окном, из-за двери которого тянуло кислым пивом и табачным дымом, и свернул к лестнице, спускавшейся в полуподвальную лавку старьёвщика. Вывески над лавкой не было, только крюк, на котором когда-то висел фонарь, да облупленная ставня, прикрытая изнутри. Перейра спустился, толкнул дверь и вошёл.
В лавке было сумрачно. У прилавка, заваленного грудой ношеной одежды, сидел хозяин, грузный мужчина с оплывшим лицом и руками, лежавшими на животе, как два куска теста. За его спиной, на полках, громоздились узлы, коробки, старые шляпы, связки ключей и неизвестного назначения жестяные коробки. Хозяин поднял глаза на вошедшего, но не произнёс ни слова.
– Мне нужен военный билет, – сказал Перейра. – С описанием, подходящими под мой рост и цвет волос. Австриец или чех, не важно. За скорость плачу отдельно.
Хозяин молча разглядывал его. Перейра знал этот взгляд, оценивающий, липкий, взвешивающий не столько платёжеспособность, сколько степень риска. Наконец старьёвщик кивнул, скорее себе, чем посетителю, и сказал:
– Сиди здесь. Никуда не ходи. Если через час не вернусь – уходи и больше не возвращайся.
Он обернулся и крикнул в подсобку:
– Густав, присмотри за посетителем. Есть дело, я пошел.
Хозяин выбрался из-за прилавка и, не глядя на Перейру, вышел. Дверь за ним закрылась с мягким стуком. Из подсобки выбрался заспанный тип, буркнул из-под носа «привет» и развалился на стуле, натянув кепку на глаза. Перейра подошёл к окну, затянутому изнутри бумагой, присел на подоконник так, чтобы видеть дверь и одновременно контролировать типа в кепке.
Время тянулось медленно. За все время тип не проронил ни слова. Наверху по мостовой прогрохотала телега, и с потолка посыпалась известковая крошка. Где-то далеко, за пакгаузами, прогудел паровоз.
Хозяин вернулся быстрее, чем обещал. Минут через сорок. Он вошёл, слегка запыхавшийся, вытер лоб платком и обратился к типу в кепке:
– Все в порядке?
– В полном, – ответил тот.
– Деньги покажи, – хозяин обратился к Перейре и назвал сумму, – Потом пройдемся, я покажу где бумаги. Ты же не думал, что я их притащу сюда собственными руками, – добавил он, увидев что-то в глазах Перейры.
Перейра отсчитал купюры, продемонстрировал их и положил себе в карман.
– Ну идем, показывай.
Недалеко за углом, хозяин мотнул головой в сторону штабеля ящиков.
– Здесь, прямо под верхним.
Перейра нашел под ящиком бумажный свёрток. Развернул. В руках у него был военный билет – серо-голубая обложка, имперский орёл, потёртый сгиб. Перейра раскрыл, пробежал глазами по строчкам. Выдан на имя Франца Штепанека, из Гензерндорфа, капрал, год рождения тысяча восемьсот восемьдесят четвёртый. Приметы – волосы русые, рост средний. Фотографии в военном билете предусмотрено не было. Перейра достал купюры, добавил ещё две сверху, за скорость, и положил деньги на ящик. Старьёвщик сгрёб их одним движением, и деньги исчезли где-то в складках его одежды, словно их и не было.
– Если кто спросит – ты здесь не был, – сказал хозяин. – И я тебя не видел.
– Само собой. Что с владельцем билета?
– Ничего, пьет пиво в буфете. Скоро хватится. Здесь у тебя с этим билетом ничего не выйдет.
Перейра кивнул. Он подозревал, что двух Штепанеков из Гензерндорфа, призванных в Вене, будет слишком много даже для имперской военной бюрократии. Он спрятал билет во внутренний карман и вышел. В проулке на секунду остановился, прислушиваясь к звукам улицы. Где-то в отдалении, со стороны вокзала, раздавался мерный топот – шла очередная колонна призывников. Теперь у него был билет. Оставалось только одно – пройти процедуру призыва на военную службу где-нибудь в окрестностях Вены и стать частью потока, который империя гнала на фронт.
***
К полудню он добрался до Каграна, северо-восточной окраины Вены. Казармы сборного пункта стояли на пустыре, за полосой чахлых акаций, четыре длинных двухэтажных корпуса из жёлтого кирпича, обнесённых забором с колючей проволокой. Полосатый шлагбаум поднят, створки разведены, часовой стоял с кислым видом и не обращал внимания на призывников, поток шёл сплошной. Перейра миновал ворота, пересёк двор, где под стеной уже сидели на корточках первые прибывшие, и вошёл в караулку.
Дежурный, пожилой вахмистр с обвислыми усами, сидел за фанерным столом и мешал ложечкой в жестяной кружке. Увидев посетителя, он отставил кружку и поднял глаза.
– Капрал Штепанек Франц, резервист, – сказал Перейра и положил документ на стол. – Приписан к Винер-Нойштадту, но поезда ходят сейчас как черт знает что, опоздал к своей партии. Боюсь, что запишут в дезертиры. Разрешите явиться здесь.
Вахмистр взял билет, раскрыл, пробежал глазами по строчкам. Он поднял взгляд на Перейру, сравнил, хмыкнул. Случай был житейский, мобилизация трещала по швам, поезда опаздывали, люди путали сборные пункты, и каждый второй являлся с историей про перегруженную дорогу.
– Чех? – спросил вахмистр.
– Никак нет, австриец.
– Хорошо. Второй корпус, стол номер четыре, – вахмистр захлопнул билет и вернул его. – Скажешь то же, что мне. Там разберутся.
Перейра вышел во двор. Солнце стояло высоко, припекало затылок, и грязь под ногами уже начала подсыхать, покрываясь сеткой трещин. Во втором корпусе, в длинной казарменной комнате с выбеленными стенами, тянулись столы регистрации. За ними сидели писари, перед каждым выстроилась очередь. Перейра нашёл стол номер четыре, встал в хвост и принялся ждать. Дело двигалось быстро. Когда подошел его черед, он положил билет перед писарем и повторил историю. Тот, не поднимая головы, вписал в журнал фамилию, сделал пометку и велел проходить на медицинскую комиссию. Перед комиссией Перейру раздели, забрали одежду, постригли наголо и прогнали через так называемую баню – холодный душ, на который отвели меньше минуты. Сам медицинский осмотр занял минуты три, врач мельком глянул ему в рот, приложил стетоскоп к груди и выкрикнул «годен». За соседним столом был заполнен акт освидетельствования и выдано направление на вещевой склад.
На складе немолодой фельдфебель с мерной лентой на шее измерил ему рост, обхват груди, длину рукава и бросил на прилавок комплект обмундирования. Перейра оделся тут же, у скамьи, вместе с десятком других новобранцев – серая полевая форма, грубое сукно, сапоги на размер больше.
