И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник
4. ЗАКЛЮЧЕНИЕ И РЕКОМЕНДАЦИИ
При сохранении текущей конфигурации сил продолжительность войны оценивается приблизительно в два-три года. Исход будет определяться двумя переменными:
(a)удастся ли Германии вывести Францию из борьбы на первом этапе, пока русская мобилизация не завершена;
(b)сохранит ли Венгрия лояльность Берлину в условиях сербского наступления и внутреннего давления славянского населения.
«Австрийский домен» как самостоятельная военная сила имеет ограниченное значение. Однако в качестве плацдарма для наступательных действий против Баварии и как политический символ – законное правительство империи, ведущее борьбу с сепаратистами, – он представляет для Антанты ценность, выходящую за рамки чисто военных расчётов. Рекомендуется использовать данный фактор в полной мере при планировании совместных операций.
Подпись: [Начальник Имперского Генерального штаба]
Военное министерство, Уайтхолл
Разослано: Военному министру, Первому морскому лорду.
Дата: *** мая 1914 г».
***
Отто Вайс стоял у наборной кассы и смотрел, как верстается первая полоса. Заголовок, ещё влажный от краски, кричал на пол-листа: «ВОЙНА. РОССИЯ, ФРАНЦИЯ, БРИТАНИЯ ВСТУПАЮТ В ВОЙНУ ПРОТИВ ГЕРМАНИИ. АВСТРИЯ ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К АНТАНТЕ. ВЕНГРИЯ – НА СТОРОНЕ БЕРЛИНА».
Он перечитал текст, который сам написал час назад.
«Сегодня в шесть часов утра Его Императорское Высочество эрцгерцог Франц Фердинанд подписал манифест о вступлении Австрийской империи в войну против Германской империи и Королевства Венгрия. Одновременно объявлено о заключении военной конвенции с Российской Империей, Французской Республикой и Британской Империей. Австрийская армия прекращает отход и переходит к обороне по линии Линц – Вена – Прессбург. Венгерская граница объявлена враждебной. Сербская армия начала наступление в Воеводине. Германские войска продолжают оккупацию Богемии и выдвигаются к Праге».
Вайс отложил гранки. В окна редакции било яркое майское солнце. Каштаны на Альзергрунд цвели, и пыльца висела в воздухе золотистой взвесью. Он вдруг подумал, что империя, о конце которой он писал ещё вчера, нашла способ умереть и воскреснуть в один и тот же день. Умереть как дуалистическая монархия, и воскреснуть как осаждённая крепость, готовая драться. Это было безумием. Но в этом безумии, как ни странно, теплилась надежда.
Внизу, на улице, мальчишки-газетчики уже выкрикивали заголовки. Их голоса звенели в тёплом воздухе, и Вайс, слушая их, вдруг впервые за очень долгое время улыбнулся по-настоящему. Мир сошёл с ума. Но этот безумный мир был ещё жив. И пока он жив, у газетчика есть работа.
Глава 25. Вена, июнь 1914 года
Дождь зарядил с ночи и к утру не кончился. Вода блестела на мостовой, сбегала по водосточным трубам, барабанила по жести карниза. В кабинете было сумеречно, но Ронге не зажигал лампу, электрический свет резал ему глаза. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел на стопку депеш.
За последние трое суток он спал пять часов, урывками, на походной койке в бывшей кладовой. Каждый раз, просыпаясь, он чувствовал одно и то же – он что-то упускает. Не что-то важное, всё важное он держал в голове, а какую-то мелочь, деталь.
Штаб после начала войны разросся до ста пятидесяти человек. Мобилизационные предписания выдернули из резерва оперативников, аналитиков, шифровальщиков, радистов, переводчиков. Бывшая столовая стала оперативным залом, там появилось еще больше столов, телефонов, пишущих машинок, шкафов. В коридорах проложили дополнительные телеграфные провода. В подвале, где раньше хранили хозяйственный инвентарь, оборудовали вторую радиостанцию. Телефонисты работали до хрипоты, сменяя друг друга каждые четыре часа. Шифровальщики не выходили из своей комнаты сутками.
Легальные резидентуры в Берлине, Дрездене, Мюнхене были эвакуированы в первые же часы после разрыва с Германией. Эвакуация сопровождалась лихорадочным уничтожением шифровальных книг, списков агентуры, журналов учета, финансовых отчетов. Теперь связь с агентами, которых они вели, приходилось восстанавливать через нелегальные каналы. Это происходило медленно, с перебоями, с постоянным риском.
Нелегальные резидентуры, развернутые в последний момент, ушли в автономный режим. Они оставались без связи, и каждый канал, действующий через дипломатическое или коммерческое окно в нейтральные страны, или тайных курьеров, был настоящим чудом.
В Будапеште две нелегальные сети так и не подавали признаков жизни. Ронге прождал трое суток напрасно. Венгерская контрразведка, ещё месяц назад сидевшая с его офицерами за одними столами, знала их методы и слабые места. Другого исхода он не ждал, но легче от этого не становилось.
В Богемии германское наступление отрезало разведывательные пункты в Либереце и Усти-над-Лабем. Часть агентов арестовали в первые же сутки, у германской полевой жандармерии имелись готовые списки. Другая часть ушла в подполье. Сигналы оттуда медленно, с задержкой в двое суток, но проходили через цепочку курьеров.
Дешифровальная секция вскрыла позывные германской Восьмой армии, наступавшей на Прагу. Сводку передали в Генеральный штаб, и вчера вечером она легла на стол эрцгерцогу. Это был первый настоящий успех с начала войны.
В дверь постучали, и прежде чем Ронге успел ответить, вошёл капитан Хольцер, начальник дешифровальной секции. Хольцер служил в Эвиденцбюро двенадцать лет. Сутулый, с седыми висками, он имел вид человека, который не спал, наверное, целый год. Он положил на край стола бланк расшифровки.
– Донесение от «Агата». Внеочередной сеанс, господин майор.
«Агат», внедренный три года назад в Большой Генеральный штаб германской армии, сумел сохранить доступ к каналу радиосвязи через нейтральное посольство, что делало его информацию бесценной.
Ронге отпустил Хольцера и, оставшись один, взял лист и начал читать. Первые же строки ударили его словно током. «Агат» сообщал, что на закрытом совещании у начальника Абтейлунг IIIb полковника Николаи обсуждался так называемый аргентинский след. Германская разведка установила личность человека, который, возможно, причастен к диверсии на пороховой фабрике в Блумау. У человека был аргентинский паспорт на имя Хулио Перейры. Он прибыл из Цюриха. Цюрихский адрес был проверен, коммерческая контора существовала два месяца, числилась за подставным лицом и не вела никакой торговли. Ронге дочитал. Сложил лист пополам, потом ещё раз.
Он встал, подошёл к окну и долго стоял, глядя на дождь. Капли барабанили по жести карниза с ровным, усыпляющим звуком. Во дворе трое солдат в мокрых мундирах грузили в фургон какие-то ящики. Часовой у ворот переминался с ноги на ногу. Воробей скакал по карнизу, отряхивая крылья. Обычная жизнь, обычный день, но Ронге знал, что обычных дней больше не будет.
Он знал, что если немцы найдут этого Перейру первыми, это будет проблемой. Его личной проблемой. Немцы придумают, как подкинуть информацию о том, кто стоит за майскими терактами, и сделать ее убедительной. И тогда всё, что Ронге докладывал эрцгерцогу о немецком следе, о заговоре, приобретет совершенной другой оттенок. Эрцгерцог не простит ошибки, из-за которой империя разорвала союз с Германией и вступила в войну на стороне Антанты. История обратного хода не имеет, и войну нельзя остановить со словами «постойте, мы, кажется, немного ошиблись». Поэтому Ронге ожидает петля за государственную измену, или пуля в затылок, как человеку, который слишком много знает. Либо ему придется как следует постараться и выставить все это дезинформацией и оперативной комбинацией немцев. Самый лучший вариант – найти аргентинца первым, допросить и затем ликвидировать.
Ронге закрыл глаза. Он представил себе дочь. Ей шесть лет, она сидит на ковре в их квартире на Альзергрунд и возит по ворсу деревянную лошадку. Когда он приходит со службы, она бежит к двери, раскинув руки. «Папа!» – и он подхватывает её, лёгкую, пахнущую молоком и детским мылом. Что ей скажут, когда всё кончится? Что папы больше нет? Что папа был предателем? Взрослые не скажут, она сама услышит обрывок разговора, слово, которого не поймёт, но запомнит. А когда подрастёт, ей объяснят. И она никогда никому не расскажет, чья она дочь.
