И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник
Снаряжение он укладывал в рюкзак в строгом, много раз отработанном порядке. На самое дно – плащ-палатка и легкий прорезиненный тент два на два метра с нашитой сверху маскировочной сетью. На него – два пакета с динамитом, каждая шашка в вощёной бумаге, двадцать шашек по двести пятьдесят граммов, стянутых в два заряда по два с половиной килограмма в непромокаемых мешках. Сверху – запас еды на семь суток: галеты, прессованное мясо, сушёные яблоки, сахар, соль, плитки шоколада. Спички в герметичном футляре, зажигалка, трут. Фляга, наполненная до горловины. Жестяной пенал с капсюлями-детонаторами и часовой механизм. На самый верх – костюм Гилли из мешковины с нашитыми клочками ткани. Шерстяное одеяло, туго скатанное и притянутое ремнём к рюкзаку снаружи. Сапёрная лопатка – разборная, с воронёным клинком, убрана в боковой карман мешка. Пассатижи, кусачки для проволоки, моток веревки. Индивидуальный перевязочный пакет. Бинокль в жёстком футляре. Компас на груди, часы на запястье, электрический фонарь с красным светофильтром на шнурке под свитером. Всё было подогнано, уложено, проверено десятки раз в тренировочных лагерях. Он накинул рюкзак на плечи. Вес под двадцать пять килограммов давил вниз, но лямки, подбитые войлоком, ложились ровно, а широкий поясной ремень перераспределял нагрузку.
В десять часов, когда колокол на кирхе пробил последний раз и городок затих, словно погрузившись в глубокий сон, Перейра уже лежал в овраге. Он не нарушил комендантского часа – он исчез до его наступления. В половине одиннадцатого он поднялся и пошёл на юго-восток, в поля. До цели, северо-восточной оконечности территории пороховой фабрики в Блумау, по прямой было семь с половиной километров.
Первую тысячу шагов он прошел по руслу пересохшего ручья. Берега густо заросли ивняком и ольхой, превращая тропу в естественную крытую галерею, где его силуэт растворялся среди спутанных теней. Перейра двигался медленно, плавно, ступая перекатом с пятки на носок, нашаривая подошвой сухую землю. Ветки он раздвигал корпусом, каждые пять минут замирал, припадая на колено, слушал. Сверчки, далёкий собачий лай, шум ветра в кронах. Никаких посторонних шагов. Затем он продолжал движение.
Когда русло закончилось, впереди оказалось поле – огромная, освещенная луной пашня, шириною метров в триста, а за ней тёмной стеной стояла лесополоса. Перейра лёг в неглубокую межевую канаву и пополз. Мешок он толкал перед собой, голову не поднимал, работал локтями и коленями, переваливаясь через комья подсохшей земли. Триста метров он преодолел за сорок минут. У кромки лесополосы он отполз в тень крайних акаций, отдышался, прислушался. Никого. Тогда он поднялся и вошёл в полосу деревьев.
Лесопосадка тянулась с запада на восток, за ней снова пашня, снова межа, потом перелесок. Он миновал их один за другим, нигде не показываясь на открытом пространстве дольше, чем требовала самая крайняя необходимость. Перелески были редкими, низкорослыми, с густым подлеском из лещины и шиповника. Он пробирался звериными тропами, след в след, не ломая сухих веток. Когда тропа неожиданно выводила на освещённое луной пятно, он сворачивал в кусты и продолжал путь там, где тень была гуще всего.
Река показалась ближе к полуночи. Она в этом месте расширялась, течение замедлялось у песчаной косы, образовывая мелкий плёс, гладкий, как тёмное зеркало. Он снял ботинки, связал их шнурками, повесил на шею, закатал брюки выше колен и вошёл в воду. Двигался он медленно, беззвучно, шаг за шагом осторожно нашаривая илистое, но твёрдое дно. Вода поднялась до пояса, не выше. На противоположном берегу он вытер ноги ветошью, обулся и замер в тени старой ивы. Тишина. Лишь вода журчала, обтекая прибрежные камни, да где-то вдалеке ухал филин.
За рекой начинались те самые леса, о которых сообщалось в ориентировках. Низкорослые, корявые деревца. Всё пространство между ними забивал густой кустарник – бирючина, акация, лещина, – образуя местами почти непролазную стену. Здесь не было открытых пространств, и лунный свет почти не доставал до земли, оставляя её в полной темноте. Перейра замедлил шаг ещё сильнее. Он раздвигал кусты медленно и осторожно, словно погружая руки в толщу воды, ногу ставил на мох, на слежавшуюся листву, проверяя опору перед каждым шагом. Звериные тропы виляли среди зарослей, он следовал им, сверяясь с компасом лишь изредка, когда позволял просвет в кронах.
Около четырёх часов утра он достиг опушки. Впереди, метрах в двухстах, за полосой вырубленного леса, угадывались огни завода – вышки с ацетиленовыми прожекторами, электрические фонари на столбах, пар, поднимавшийся над трубой сушильного цеха. Он залёг, расстегнул чехол бинокля и осмотрел периметр, медленно, сектор за сектором. Вышки, часовые, внутренний технологический проезд. Всё в точности как на карте, которую он выучил наизусть.
Он отполз назад, вглубь леса, метров на триста. Затем, двигаясь осторожно, удалился от опушки еще почти на километр. Прежде чем выбирать место, определил направление ветра. Поднял горсть сухой листвы и медленно высыпал её – листва понеслась на восток, в сторону завода. Ветер дул от него к ограждению. При таком раскладе днёвку нужно было устраивать иначе. Он сместился восточнее, туда, где лесная низина создавала собственную циркуляцию воздуха. Здесь ветер почти не ощущался. По росе на траве он понял – воздух стоит, а с рассветом начнёт подниматься вверх, к кронам. Это было приемлемо.
Только теперь он начал искать место. Обнаружил он его там, где три дуба, упав в незапамятные времена, легли друг на друга, образовав естественный шатёр. Вокруг плотной стеной стояла густая лещина, бирючина, молодой шиповник. Почва здесь была сухой и песчаной. От тропы с собаками – километр. Он прополз вокруг почти на брюхе и нашёл барсучью тропу, пересекавшую подходы к выбранному месту днёвки метрах в двухстах от нее. Он решил, что здесь он рассыплет едкую смесь против собак.
Он вернулся к месту, снял мешок, собрал лопатку. Опустился на колени и начал срезать дёрн. Клинок входил под корни легко, он подрезал пласт за пластом, поддевал и откладывал в сторону, в тень, травой вниз. Каждый пласт сбрызгивал из фляги, чтобы он не пересох до обратной укладки. Когда дёрн был снят на площади метр на два, он углубил ложе ещё на штык, выбирая камни и крупные корни.
Внутри ложа первым делом он вырыл углубление под динамит, на полметра вниз, ниже зоны, доступной собачьему чутью. Уложил заряды в непромокаемых мешках, присыпал землёй, прикрыл пластом коры.
Грунт он складывал в мешок и позже рассыпал в лесном ручье, далеко от днёвки. Дно выровнял, устлал кусками коры, срезанными с упавшего дуба. Кору брал вдалеке от выбранного места, чтобы ничто не указывало на его присутствие здесь. Затем настелил слоями лапы молодых елей, срезанные в глубине леса. Поверх расстелил плащ-палатку прорезиненной стороной вниз, на неё положил шерстяное одеяло, сложенное вдвое. Получился матрас, не пропускающий холод от земли, достаточно мягкий, чтобы лежать на нём долгие неподвижные часы.
Над ложем он натянул лёгкий тент, закрепив его веревками за сучья дубов, накинул сверху ветки лещины, втыкая их в землю под естественным углом. Снаружи вход превратился в сплошную непроницаемую стену кустарника, через которую не пробивался человеческий взгляд. Для вентиляции он оставил узкую щель с подветренной стороны.
Снаряжение разложил внутри по своим местам. Рюкзак скатал и положил под голову. Путь отхода расчистил и проверил – узкий коридор в кустарнике вёл к руслу пересохшего ручья, в глубокую тень, полностью скрытую от любого возможного наблюдения.
В двадцати метрах к востоку, за большим выворотнем, выкопал ямку для естественных надобностей. После каждого использования он будет присыпать ямку землёй, а при уходе закопает полностью и уложит дёрн на прежнее место.
Когда всё было готово, он осмотрел днёвку снаружи – прополз по кругу на брюхе, выискивая любые прямые линии, блики, следы человеческой деятельности. Ничего. Только листья, мох и плотный кустарник. Солнце уже вставало где-то за кронами, но в чаще было ещё темно.
